Хочу вернуться домой.
Но, кажется, не туда, где меня ждет очередная съемная квартира, а в раньше.
Туда, где все было не так.
К маминым улыбкам и Сашиному громкому смеху, к нескончаемым ожиданиям нескончаемых праздников…
Нет, еще раньше.
Туда, где не было никакого Саши. Только мама и я. И соседский мальчик Руська.
Вот там, в нашей крошечной Сосновке, все совершенно точно было честным и настоящим.
Оно даже осталось на фотографии, без всяких памятников и дат.
Оригинал хранится в банковской ячейке за Уральскими горами, а в Питер я, помимо скана в телефоне, привожу еще и распечатку.
Эта сложенная вдвое бумажка лежит в моей сумочке, рядом с невскрытым конвертом, который адресовал мне Саша.
На ней – разросшийся малинник, кусок забора, облупившаяся краска соседских дверей.
А еще – солнце, крыльцо, деревянные ступеньки, теть Луиза, мама, Руська и я.
И я думаю, что это – фотография счастья.
Глава 8
СЕЙЧАС
– Сейчас тебе нужно выпить это. – Руслан толкает в мою сторону маленькую белую коробочку.
А следом – еще одну, голубую.
Они паровозиком проезжают по скользкой столешнице, я прихлопываю их ладонью.
Названия неизвестные, но под ними указаны действующие вещества, и я понимаю, что в белой коробке – ферменты, улучшающие пищеварение, а в голубой – средство от тошноты.
– Спасибо. Но я бы и ферментами обошлась.
Это правда. Тошнило меня от волнения и слабости, а так – никаких последствий голодания пока нет. Ну кроме чрезмерного аппетита. Даже голова больше не кружится.
Руслан поднимает взгляд от телефона. Смотрит насмешливо.
– А ты, типа, разбираешься?
– Ну да. – Я киваю. – У меня мама медсестра. Я много в чем разбираюсь.
– Кофе сделай.
Он снова занят телефоном. Косая челка свешивается на глаза, он убирает ее назад растопыренной пятерней, но она падает обратно. Кто кого переупрямит?
Я изучаю кофемашину.
Это навороченный профессиональный агрегат, выдающий сразу по три чашки, с индивидуальными настройками.
Похожий стоял в «Эль Кадехо», поэтому теряюсь я недолго.
Себе делаю тоже, но совсем немного. И наливаю два стакана воды. Блюдечек под чашки нигде не видно.
– Молоко, сахар, сливки?
– Черный.
– Я тоже люблю без всего.
Непонятно, зачем я это говорю.
Кофе мы пьем в гробовом молчании.
Я быстро привыкаю к новым условиям и через несколько дней начинаю лезть на стену от безделья.
Широкая кровать, горячая вода, чистое белье и мягкое темно-розовое покрывало – это, конечно, чудесно, однако мне совершенно нечем себя занять.
Несколько раз я пытаюсь вручную отстирать свои заляпанные джинсы и футболку, но ничего не выходит.
В конце концов, снова высушив их на спинке приставленного к окошку стула, я складываю джинсы в угол платяного шкафа, где сиротливо гремят пустые плечики, а футболку превращаю в тряпку для протирания пыли.
После долгожданного вызволения из подвала я никого не вижу, кроме Руслана и Азата, хотя из-за двери иногда доносятся голоса, мужские и женские. И смех – чаще женский, заливистый и высокий.
Я пытаюсь подслушивать, однако слов не разобрать.
Впрочем, однажды я слышу, как Руслан велит найти какую-то рубашку, и ему отвечает женщина: «Да-да, Руслан Ирекович, я только проверю духовку».
Ну я с самого начала подозревала, что еду в этом доме готовит женщина. Наверное, та пожилая домработница, которую я мельком видела у входа, когда меня сюда только привезли.
Помаявшись немного, я набираюсь смелости. Что бы там ни было, худшее, что Руслан может сделать, – отправить меня обратно в подвал. Но что-то подсказывает мне, что он больше так не поступит.
За очередным завтраком, проходящим, как все последние наши трапезы, в полном молчании, я делаю три чашки кофе, сливаю две из них в одну, огромную, и, поставив ее перед Русланом, произношу:
– Слушай…
Он отрывает глаза от ноутбука, в котором безотрывно печатает одной рукой, чуть не промахиваясь при этом вилкой мимо рта. В них удивление.