Я тут точно растолстею! И тогда ни один из комплектов белья, которые купил мне Руслан, на меня не налезет. Придется просить новые.
Эта мысль приводит меня в ужас, и я начинаю делать некое подобие зарядки. Правда, не по утрам, а когда о ней вспоминаю. То есть достаточно часто.
Я никогда не любила спорт, но мои зарядки вскоре начинают мне даже нравиться.
Мерные повторяющиеся движения выбивают из головы все мысли – и плохие, и хорошие, тем более что последних у меня не так уж много. Телу приятна физическая усталость, и мне перестают сниться кошмары.
Ну почти.
Ладно, перестают сниться старые кошмары. Появляются новые.
В них я смотрю в окно, опершись руками на узкий подоконник. За оконной решеткой кусты, короткая полоса английского газончика и высокий глухой забор.
Я по-прежнему в доме, куда меня привез Руслан и где мы ждем его дядю Марселя, который должен все исправить, однако я знаю, что вид за окном – неправильный.
В действительности окно моей комнаты выходит на ворота и горбатую асфальтовую дорожку. По ней во двор заезжают машины.
Та, что привезла нас сюда почти три недели назад, сразу уехала, но зато в самом конце дорожки почти все время стоят две другие: черная и темно-синяя.
Так вот, в новых кошмарах за окном на газончике лежит огромный поварской нож.
Он густо выпачкан кровью, и она распределена какими-то странными пятнами.
Я наклоняюсь вперед, прижимаюсь лбом сначала к стеклу – и оно тут же растворяется в никуда, затем – к решетке, и от моего прикосновения она выпадает наружу.
Пятна на ноже оказываются отпечатками пальцев – по порядку, от мизинца и до большого. Их много, и все они мои, и я понимаю, что должна немедленно подобрать этот нож, вымыть его и спрятать подальше, пока никто не увидел.
Я прыгаю из оконного проема следом за выпавшей решеткой, но газон отодвигается прочь. Я бегу к нему изо всех сил, однако он уплывает все дальше и дальше, а дощатый забор, наоборот, наклоняется и вот-вот рухнет прямо на меня.
Мне во что бы то ни стало нужен этот окровавленный нож, поэтому я бросаюсь плашмя на траву, надеясь успеть его выхватить из идеально подстриженных стеблей, но в последний момент меня сжимают и тянут назад чьи-то руки.
Оттаскивают, впиваясь острыми ногтями в бока, наматывая волосы на крепкие кулаки, передавливая жесткими ладонями горло.
Я просыпаюсь в слезах и вся мокрая от холодного пота. Разбушевавшееся сердце успокаивается не сразу.
Это правдивый сон. Может быть, даже вещий.
Ведь нож, которым зарезали дядюшку Теофило, тихо-мирно управляющего своей кафешкой «Эль Кадехо», и вправду сплошь покрыт моими отпечатками пальцев.
Глава 9
ТОГДА
Тогда мне было страшно открывать Сашин конверт.
Еле отбившись от настойчивого любопытства питерской тети Нины, я так и увезла письмо домой нераспечатанным.
А после того как вскрыла и прочла – долго сидела, комкая злосчастный листок.
Сначала – давясь слезами и всхлипывая, а потом – просто так, в полутьме.
Вечер за окном сгустился в ночь, и свет уличного фонаря делил застеленный клеенкой стол на неровные квадраты.
Почти сразу после маминых похорон, распродав и раздав все, что смогла, я переехала в другую съемную квартиру, поменьше.
В ней прежние жильцы оставили на кухонной клеенке множество мелких черных порезов, напоминавших следы крошечных когтей.
Как будто по столу бегала стайка маленьких горностаев – как в книге сказок, которая была у меня в детстве. Только эти горностаи были не добрыми, а очень злыми.
Они словно дожидались моего возвращения из Питера и потом тихо сидели в засаде, наблюдая, как я варю кофе, как сливаю его из турки в чашку, как сажусь с ней за стол.
Отпиваю, ставлю на блюдце, беру нож, потрошу плотную светло-коричневую бумагу, на которой размашистым Сашиным почерком написано мое имя. И ненавистная теперь фамилия.
Вот я читаю письмо, а невидимые злые горностаи крадутся по столу, прямо по блестящим клеенчатым квадратам, оставляя за собой новые резаные следы. И раз! – прыгают скопом, впиваются острыми когтями и зубами прямиком мне в сердце.
Я не поверила ни единому Сашиному слову.