Но все, конечно, заканчивалось хорошо; ведь у девушки было волшебное средство: плитка шоколада «Аленка», действующая наподобие живой воды и превращающая волков в человеков. Только глаза оставались желтыми.
Руська даже считал, что название этой сказки – «Аленкин цветочек».
А еще он почему-то решил, что на шоколадках «Аленка» нарисован мой портрет в детстве.
Я бы хотела вернуться в то место и время. Там и тогда мне верили на слово, без доказательств.
А сейчас – у меня нет никаких доказательств для дяди Марселя.
И для Руслана их тоже нет.
Минимум три человека видели меня вываливающейся из задней двери «Эль Кадехо» в обнимку с хрипящим Теофило.
И видели, как он падает на мокрый асфальт.
И как в моих руках остается огромный поварской нож.
И как блестит в свете фонарей его широкое лезвие.
И как каплет с него свежая, чуть ли не дымящаяся, кровь.
Кто поверит, что я его не убивала? Мы не в дамском романе, где героини попадают в невероятнейшие ситуации и неизменно выкручиваются из них невероятнейшим образом.
За эти дни я прочитываю полтора десятка таких книжек, но ни одна из них не помогает мне найти выход оттуда, где оказалась я.
Я, кстати, даже не знаю, где именно оказалась.
В том жутком грузовике, воняющем навозом и сухой травой, мы тряслись не менее двух часов. Поворачивали мало, так что наверняка выехали за пределы городской черты.
Сквозь грохот и вой двигателя, лязг расхлябанного кузова и стоны Дениски Руслан кричал в норовящий выскользнуть из окровавленной ладони телефон. А потом, хмуря брови, слушал, что отвечает ему загадочный дядя Марсель.
Другой рукой Руслан держался за какую-то цепь, приделанную к стенке кузова.
Цепь звякала, создавая дополнительный шум, а он все не догадывался ее отпустить.
Я смотрела на разбитые костяшки его пальцев, сжимающих телефон, на белый девичий ободок, кое-как придерживающий волосы, и понимала, что самое страшное, возможно, только начинается.
Благодаря Джессике и ее бойфренду Хавьеру в банде Тевеса хотя бы понимали, что я русская и, если со мной что-то случится, то у них теоретически могут возникнуть проблемы.
А вот соотечественникам точно плевать, какой у меня паспорт.
Я мало и неохотно общалась с сокурсниками и, в отличие от них, не жаловалась на безденежье, поэтому глуповатая Джессика сделала вывод, что я чья-то дочка, желающая сохранить инкогнито. Чуть ли не прячущаяся среди будущих учителей английского.
А вот соотечественники сразу поймут, что я обычная девушка из обычной семьи и ни от кого не прячусь. И что бы они со мной ни сделали, им ничего не будет.
И только бог знает, что пришло на ум Джессике при виде моих шрамов, когда она застукала меня переодевающейся в ванной, где я забыла запереть дверь на крючок.
– Кто это с тобой сделал?! – вскричала она, в ужасе таращась на мои бедра. Хорошо, я блузку снять не успела.
– Врачи, – ответила я, стараясь звучать спокойно. И отвернулась, чтобы скрыть покрасневшие щеки. – Это донорские раны. Для аутодермопластики.
– Авто… что? – немедленно запуталась Джессика.
– Это когда пересаживают кожу с одного места в другое.
– А куда?
– Куда надо, – отрезала я.
Держу пари, она решила, что мне делали новую внешность. Пересаживали лицо – и все такое, как любят показывать в шпионских фильмах. Я же русская, а мы все – засланцы мафии и агенты КГБ.
До сих пор моя национальная принадлежность мне, скорее, помогала. Но в тот злополучный вечер везение, кажется, иссякло.
Моей единственной надеждой на спасение стали тогда эти двое. Два придурка, Руслан и Дениска.
Но надежда, как известно, умирает. Пусть даже и последней.
В тот вечер она умирала вместе с Дениской.
Закончив разговор с дядей Марселем, Руслан ожег меня взглядом, полным такой ненависти, что мне захотелось выпрыгнуть на полном ходу, прорвавшись прямо сквозь брезентовый кузов.