Разумеется, дяде произошедшее с нами совсем не понравилось. Но он хотя бы дал указания, что нужно делать.
Руслан постучал кулаком в деревянную перегородку, отделяющую кузов от водительской кабины.
Машина замедлила ход, остановилась. Выскочив наружу, Руслан принялся кому-то что-то втолковывать вполголоса.
Тем временем я наклонилась к Дениске и увидела, что он окончательно отключился. А это очень плохо.
Не зная, как ему помочь, я машинально принялась оттирать липкие ладони о свой такой же липкий форменный фартук и вдруг заметила, что у меня трясутся руки.
Я вытянула их перед собой, чтобы проверить, и осознание и масштабы случившегося за последние несколько часов обрушились на меня с такой силой, что я начала задыхаться.
Сердце колотилось с безумной скоростью, во рту пересохло, а перед глазами все поплыло. Я пыталась то ли вдохнуть, то ли выдохнуть, то ли всхлипнуть, но из сведенного судорогой горла вырывался лишь жалкий хрипящий писк.
Понимая, что меня кроет запоздалой реакцией, я отчаянно старалась собраться, однако полутьма кузова плыла и плыла, сгущаясь в окрашенную кровью тьму, в ушах звенело все громче, а голову словно стискивало мельничными жерновами.
Я уцепилась за эти жернова, как за спасательный круг.
Мы однажды побывали на мельнице – мама, Руська и я – и видели эти огромные каменные жернова. Не помню, как и зачем мы там оказались.
Руське было, должно быть, года четыре, и он никак не мог забраться на приступок, чтобы смотреть на жернова сверху, как это делала я.
Сосредоточенно сопя, он карабкался, срывался и карабкался снова, пока я не поставила его туда, ухватив за подмышки.
Жернова медленно вращались, рассыпая во все стороны желтоватое зерно, все скрипело и ходило ходуном, испуганный Руська прижался к огораживающим приступок перилам, одной рукой вцепившись в подол моего платья.
Потом нас позвала моя мама, и обратно мы шли короткой дорогой – через гороховое поле, и я учила Руську раскрывать нежные зеленые стручки.
У него получалось не очень, мелкие горошины брызгали во все стороны, падали в притоптанную пыль, а Руська все время на них оборачивался и прощался, маша перепачканной ладошкой.
Мы покинули мельницу, а жернова все вращались, и зерно все сыпалось, и горошины все лежали в пыли…
Вдох, задержка дыхания, длинный выдох через нос.
И внезапный рык в самое ухо:
– Хватит трястись!
И у самого лица – широкая грязная ладонь. Это Руслан замахнулся, явно собираясь отвесить мне пощечину.
Инстинктивно дернувшись прочь, я ударилась затылком о железную скобу кузова, и новая боль моментально меня отрезвила.
– Слушай… – просипела я. – Его нужно в больницу.
Тут грузовик здорово тряхануло на повороте. Руслан, не удержавшись, повалился прямо на нас, и Дениска снова застонал.
Я обрадовалась.
– Погоди-ка… – Отпихнула Руслана в сторону, склонилась над Дениской. – Эй, ты как? Не отключайся больше, мы скоро приедем. Скоро же?
Руслан, проигнорировав вопрос, перебрался обратно на прежнее место. Наверное, скоро.
Дениска не издал больше ни звука, и пятна на его бинтах продолжали расползаться, постепенно становясь шире.
Несколько раз мне казалось, что он перестал дышать. Я наклонялась ниже, вглядываясь в его бледное лицо, пока не догадалась расстегнуть Дениске рубашку и положить ладонь ему на грудь.
Руслан на нас не смотрел. Поднимая голову, я видела только его профиль, и выглядел он спокойным и собранным.
Однако крепко сжатые губы всегда выдают напряжение.
Как же странно было подмечать знакомые мелочи на малознакомом лице.
Из глубин моей памяти выплывали детали, о которых я не вспоминала с самого детства.
Теть Луиза к вечеру становилась неразговорчивой и сердитой. Голос ее наполнялся визгливостью, веки набрякали раздражением.
После ужина Руська прибегал к нам – посмотреть телевизор и дождаться, когда мамка позовет его спать, обычно – нетрезво плачущим голосом.
Прислушиваясь к каждому звуку, доносящемуся из соседнего двора, он с преувеличенным вниманием таращился в телеэкран, а я – таращилась сбоку на его лицо.