И я молча указывала на шкаф.
– Он вам что-нибудь дарил?
И я протягивала руку со сверкающим браслетом. Ну да, Левушке нравилось, когда я надевала его вечером и не снимала на ночь.
Браслет, кстати, тоже изъяли. Вместе с кучкой золота из малахитовой шкатулки и деньгами, которые я по привычке хранила во втором ящике трюмо.
И телефон у меня тоже забрали.
Но тетя Люба все равно каким-то образом все узнала и примчалась, как она выразилась, меня спасать.
Ее выпроводили на лестничную площадку, и там она принялась безостановочно кому-то звонить.
Я слышала ее рассерженный голос, гулко разносящийся по всему подъезду, отлетающий от равнодушных обшарпанных стен.
Короче говоря, в отделение тетя Люба поехала с нами. Пристроилась за полицейской машиной, в которую меня достаточно вежливо усадили.
Дальше меня так же вежливо усадили за стол в совершенно пустом кабинете и принялись заново задавать те же самые вопросы, что и дома.
Вернее, в квартире. Она перестала быть моим домом с того самого мгновения, как в шесть с лишним утра чужая рука в черной перчатке нажала кнопку дверного звонка.
Столешница была липкой, а ножки стола – зачем-то привинчены к полу. Одного болта не хватало.
Тетя Люба осталась в коридоре, сообщив моим сопровождающим, что без меня никуда не уйдет.
И честно не ушла.
В кабинете я быстро замерзла, там даже воздух ощущался каким-то стылым, хотя в стенах не было окон. По крайней мере, выходящих на улицу.
Люди по ту сторону стола сменились несколько раз, однако вопросы оставались все теми же.
Вот тогда я поняла, что имела в виду моя бедная мама, говоря, что ее «обвиняли в чудовищных вещах».
Пару раз я даже не удержалась от слез – до того было обидно и гадко, что мне не верят и придумывают всякий бред.
Мне принесли водички в одноразовом стаканчике. Она оказалась холодной и отдавала неприятной затхлостью.
В общем, все выглядело очень плохо, меня обзывали Левиной пособницей, сообщницей и соучастницей, а потом прицепились к смене фамилии, и пришлось им рассказывать еще и про Сашу.
Кто-то из них его вспомнил. Вернее, не его, а какое-то связанное с Сашиной недвижимостью дело, и с этого момента атмосфера допроса – впрочем, они называли это беседой – неуловимо поменялась.
Меня отвели в другой кабинет, уже нормальный, с мебелью, компьютерами и кучей разных бумаг, и напоили там горячим сладким чаем.
Краем глаза я видела упрямо шагающую за нами по коридору тетю Любу.
После чая мне предложили еще раз все изложить, только теперь письменно.
Я даже над школьными сочинениями не пыхтела столько, сколько над этим дурацким изложением.
Потом мы еще немного побеседовали о Левушке, записали эту беседу в протокол, и мне предложили очную ставку.
Разумеется, я согласилась. Как будто можно было отказаться!
Почему-то я думала, что даже если то, что мне рассказали про Леву в полиции, правда, это не касается наших с ним отношений. У нас же все по-настоящему!
Почему-то в тот день я совершенно забыла о том, что собиралась выяснить, с какого перепугу он не дает мне видеться с друзьями, нет ли у него второго телефона и откуда взялось столько денег. В его заверения «решил начать новую жизнь» все это как-то не укладывалось.
Почему-то я, наученная, как мне казалось, горьким маминым опытом, все эти месяцы вела себя как влюбленная идиотка, закрывая глаза на очевидное.
Нет и не бывает никакой настоящей любви, есть только ложь, обман и расчетливое притворство.
И на очной ставке передо мной сидел совсем не Левушка.
Вместо своего белозубого обаяшки с милыми ямочками на щеках я увидела ладно скроенного жилисто-гибкого блондина с ледяными голубыми глазами. Он напоминал… змею.
В том, как он скользил равнодушным взглядом по своим конвоирам, по мне, по следователю, по стопкам бумажных папок на столе, как забрасывал ногу на ногу, как поводил по губам острым кончиком языка, не ощущалось ничего, кроме глубокого презрения и бездонной скуки.