Как будто не было этих нескольких месяцев, как будто не было ничего: ни нашей встречи, ни горячих признаний, ни безумных ночей.
– Да чего там, начальник, – хохотнул он. Не Лева, не Левушка, не Лев, а какой-то там Андрей, с целой кучей кличек и присвоенных имен и фамилий. – Ну подвернулась дурочка с хатой, ну попользовал. Делов-то. Я убогих – ни-ни.
На том все и кончилось. Делов-то.
Меня вызывали в полицию еще несколько раз, уточняли какие-то мелочи. Вернули часть денег и украшения – все, кроме браслета.
– Повезло вам, – сказали в полиции на прощанье. – Вовремя его взяли.
Я кивнула и на деревянных ногах вышла из отделения.
Лева-Андрей оказался обычным мошенником и гастролирующим вором. До приезда в Новосибирск он почти год обитал в Москве, с некоей вдовой генерала. Которую чрезвычайно удачно обокрал – ведь пожилая женщина, не слишком доверяющая карточкам и банкам, хранила деньги и драгоценности в домашнем сейфе в кабинете покойного мужа.
Были и другие, много, постарше и помоложе, побогаче и победнее, в городах-миллионниках и местах поскромнее, однако каждая жертва неизменно велась на продуманную смесь учтивости, предупредительности и легкого нрава и так же неизменно не замечала напористости, категоричности и откровенной лжи.
Это его вкрадчивое притирание, умелое вползание в твою жизнь, незаметное проникновение под кожу…
– Ты совсем как твоя мама, деточка, – жалостливо сказала тетя Люба. – Ну нельзя же быть такой доверчивой.
«Убогой», – поправила я ее мысленно.
Не поймай «Левушку» полиция, он бы поступил со мной так же, как и со всеми. Он просто не успел.
А я – я в очередной раз прославилась на весь город.
Хорошо хоть имя с фамилией нигде не упоминали – ни в новостях, ни на городских порталах, ни в чатах, бурно обсуждающих эту историю, а если и упоминали, то чужую, с припиской «имя изменено».
А то, пожалуй, пришлось бы снова менять фамилию.
Но и без этого мне казалось, что на улице на меня все оборачиваются и смотрят.
Жалеют, осуждают, смеются.
Кстати, выяснилось, что мои бывшие одноклассницы, понятия не имеют, кто такой Лева и как он попал в квартиру на нашу новогоднюю вечеринку.
Тетя Люба сказала, они и от меня открещиваются изо всех сил.
Короче говоря, я отправилась в визовый центр гораздо раньше, чем собиралась.
Стоял апрель, сырой и одновременно уже по-городскому пыльный.
Я уволилась с работы – с небольшим скандалом, потому что должна была принимать майские экзамены.
Отнесла наконец в ломбард купленное на Сашины деньги золото.
Отрезала прикрывающие спину волосы, сделав аккуратное каре.
«Крыльев» моих под одеждой не видно, так чего я их всю жизнь прячу? А каре мне идет гораздо больше хвостиков и учительских гулек.
Сражаясь с бессонницей на неудобном тети Любином диване, я решила, что если учеба в Англии снова обломится, я все равно уеду из Новосибирска и больше никогда не вернусь.
Но все сложилось удачно – и с визой, и с билетами.
Тетя Люба поехала провожать меня в аэропорт.
Настояла на том, чтобы катить подаренный питерской тетей Ниной чемодан – полупустой, но очень удобный – до самого входа. Внутрь ее уже не пустили.
На прощанье она поцеловала меня в обе щеки и – внезапно! – широко перекрестила.
– С богом, деточка. Я выписывать тебя не буду, возвращайся. Но знаешь, лучше – не надо. За маминой могилкой я присмотрю. Позабудь обо всем. Найди там, в своей Англии, хорошего мужа и живи себе дальше. Деток нарожай, все и наладится. А сюда прилетайте все вместе, в гости!
Я кивнула, сдерживая слезы.
Какой муж, какие детки? Я знаю, что мне незачем сюда возвращаться.
Знаю, что мамина могила рано или поздно начнет покрываться сорняками и палыми листьями.
Накренится и упадет оградка, покосится незатейливый памятник.
Может быть, рядом даже вырастут большие деревья.
Одно из них рухнет прямо на серый гранит, и он разобьется в куски и осколки.
Так же, как разбито мое сердце.
Снова. Во второй раз.
И это нельзя наладить. И тем более – позабыть.