В новой школе. За две тысячи километров от старого дома.
Моим одноклассникам было по одиннадцать лет, одному даже десять, а мне – целых двенадцать.
Оказалось, что в том самом военном госпитале мама познакомилась с папой Сашей.
Он там лежал, а она – работала медсестрой.
Пока меня лечили, резали и снова лечили, они поженились, папа Саша меня удочерил и принялся укладывать в лучшие ожоговые и неврологические центры.
И вот потом мы уехали за Уральские горы, в Новосибирск. Там я окончила школу, институт.
Мама устроилась в районную поликлинику, папа Саша мотался по командировкам и всяким военным делам и приезжал редко.
Но приезжал. И тогда мы по два-три месяца жили в нескончаемом празднике.
А потом он исчезал, и мы жили в ожидании этого праздника.
И в ожидании того дня, когда папа Саша по-настоящему выйдет на пенсию и останется дома.
Никуда больше не уедет.
Шрамы, расчертившие мою спину и бедра, постепенно бледнели, далее предполагалось шлифовать келоидные рубцы, но я так устала от чужих рук и белых халатов, что мы решили отложить это на потом.
На после того как я получу диплом.
Я его получила.
И работу сразу нашла, преподавателем в школе английского языка.
Все стало хорошо. Кроме, разумеется, моей личной жизни. Предполагалось, что я должна ее уже иметь.
Но все как-то не складывалось. Или складывалось не так, как я хотела.
Однако я не слишком расстраивалась.
Кстати, под одеждой ожогов не было видно, а после лазерных шлифовок не будет видно и без нее. Ну почти. Я на это очень надеялась.
Мама говорила, что я красавица.
А еще говорила, что мой будущий муж будет любить меня и со шрамами, и с келоидами.
Потому что настоящая любовь – это когда любят не за что-то и не вопреки чему-то, а просто так.
Без причин и условий.
Я ей верила: ведь история именно такой, настоящей, любви разворачивалась прямо перед моими глазами.
Папа Саша – огромный, теплый, с командирским голосом и смеющимися карими глазами, маму обожал. Носил на руках и баловал, словно маленькую девочку.
Приезжай он почаще, я могла бы сказать, что он вырастил меня как собственную дочь.
В общем, я хотела себе примерно такого же мужа. Высокого, громкого, веселого. Желательно кареглазого.
Жаль, вокруг меня таких не наблюдалось.
В институте за мной пытались ухаживать сокурсники, но мне никто из них не нравился.
О чем я им сразу и сообщала. А чего зря время терять?
Один, правда, оказался настойчивее прочих и к тому же – с карими глазами, мы встречались целый учебный год и даже планировали съехаться.
Но постепенно все как-то испортилось.
На прощанье он назвал меня заучкой и душнилой, я его – импотентом и идиотом, и на этом наша любовь закончилась.
Я в очередной раз сделала вывод, что на парней время тратить не стоит. Зачем мне какой-то парень, если я хочу сразу мужа?
И он у меня обязательно будет. Нужно всего лишь подождать.
Мы непременно должны встретиться, пожениться и родить сына. Смешного щербатого пацана со светлыми вихрами во все стороны.
Иногда я видела такого мальчика во сне. И вспоминала о Руське.
Мама долго не хотела мне ничего рассказывать, однако с годами я вытянула из нее все, что она знала.
Оказалось – немного.
Маленький Русик обгорел гораздо меньше моего – ему попало только на ноги и, кажется, на плечи.
Поначалу он лежал в том же областном центре, что и я, и моя мама разрывалась между нашими палатами.
В отличие от меня, Руська оставался в сознании. Много плакал, много болтал, много спрашивал обо мне.
Даже пообещал моей маме жениться на мне, когда вырастет.
А потом его – кстати, довольно быстро – забрали какие-то богатые родственники, не из нашего богом забытого поселка, а откуда-то издалека, чуть ли не из самой Москвы.
Мама сказала, они примчались на больших черных машинах, пригнали с собой огромный реанимобиль с номерами чужого региона и увезли Русика навсегда.