Время от времени он шевелился, меняя позу, в телевизоре что-то мелькало, звучала веселая музыка, а я все никак не могла отделаться от ощущения, что все глубже тону в отвратительном грязном болоте.
Воспоминания – хуже шрамов.
Они – как полузажившие раны, раскрываются в самый неподходящий момент, и сочащаяся из них боль накрывает тебя с головой.
Ровно год назад, в такую же ночь, я уронила на Левушку вешалку в чужой новосибирской квартире.
И тогда мне тоже казалось, что я начинаю жить с чистого листа.
Хорошо, что тот лист оказался таким маленьким. Листиком, клочком бумаги.
Много событий в него не поместилось.
Но те, что произошли, оставили следы. Порезы. Как те, которыми в прошедшем году злые горностаи исполосовали кухонную клеенку в съемном жилье.
Тогда я читала Сашино письмо, а невидимые зверьки запрыгивали со стола в мое сердце, чтобы рвать его когтями и зубами.
Я сменила квартиру, но горностаи не ушли.
Переехали вместе с мной, незаметно поселились на том чистом листе и превратились в змей с ледяными голубыми глазами.
И мое сердце тогда тоже превратилось в лед, в гранит надгробной плиты и разбилось на миллионы кусков.
А что за звери таятся в моей очередной новой жизни?
– Что случилось, Эленита? – тихо спросил Джо. – Я тебя как-то обидел?
Чувствуя, что к горлу подкатывают слезы, я помотала головой.
Не стоило мне, наверное, пить за ужином столько чилийского Карменера.
Джо придвинулся ближе, осторожно обнял меня за плечи. Я не стала вырываться.
Он был большим и очень теплым, в пушистом мягком свитере – в тот раз не зеленом, а оранжево-красно-желтом, и до того дня я не видела мужчин, которым бы настолько шло сочетание этих цветов.
Впрочем, Джо, наверное, шло все на свете. Надо же уродиться таким красавчиком.
«Подлецу все к лицу», – вспомнила я, откидывая голову на его с готовностью подставленное плечо.
Мужское, твердое.
И абсолютно ненадежное.
– Хочешь мне рассказать? – прошептал Джо.
– Нет.
– Эленита… – Его губы прошлись по моему виску. – Отчего ты такая грустная?
«Может, ну его к черту? – подумала я, закрывая глаза. – Может, сдаться? Ну поставит он свою галочку… Через полгода я в любом случае улечу домой. И скорее всего, надоем ему гораздо раньше. Он меня бросит. А мне зато будет, что вспомнить. Может, ему будет плевать на мои шрамы. Вот Левушке же было плевать»…
– Что мне сделать? – Джо медленно вздохнул и принялся покрывать поцелуями мою шею. – Скажи. Чего ты хочешь?
Стереть из памяти прошлую новогоднюю ночь, вот чего.
Левушку.
Другие прикосновения, такие же жаркие. Другой шепот, такой же влажный.
Вот сейчас Джо накроет мой рот своими губами, и я уже не смогу ему ничего сказать.
Я резко выпрямилась и села на диване. Оказалось, Джо успел меня на нем практически уложить.
От неожиданности он разжал объятия. Я отодвинулась и попыталась встать.
Джо схватил меня за руку.
– Что такое? В чем дело?
В такие мгновения слетают маски – даже те, что намертво прилипли к лицу.
Люди задевают друг друга, оставляя на чужой коже куски невидимой пленки. И если подпустить человека слишком близко, впустить его в себя, пленка затянет тебя с ног до головы. И удушит.
Вот и я – только что чуть не задохнулась. И чилийское вино тут ни при чем.
– Джо, послушай…
Он был зол и пытался это скрыть за привычной улыбкой. Но она выходила кривой, и пальцы его сжимали мои слишком сильно. Причиняли боль.
Такое странное ощущение, когда только что ласкавшие тебя руки превращаются в стальные тиски. И страшное.
– Джо, ты делаешь мне больно.
Вскочив с дивана, он привлек меня к себе. Прижал к ходящей ходуном груди.
– Прости, Эленита. Прости, прости, я не хотел.
Нет, ты хотел. Хотел! Только непонятно, зачем.
За этими поцелуями, улыбками, даже за недоумением и злостью, я все равно вижу равнодушие и какое-то расчетливое внимание. Как у лаборанта, наблюдающего за подопытными мышами.