– Не впутывайте в это Эльвиру! – вспыхивает Руслан.
– Я никакая не Марипоса, и у меня ничего не было с Веласкесом! – одновременно заявляю я.
Смех обрывается.
– Полиции в любом случае можно отдать ее тело, – раздается хриплый голос сзади. У него непривычный моему уху акцент, и я не понимаю, какой. – Оформим опознание Марипосы.
Тело, опознание. Это он про меня! Я непроизвольно сжимаюсь на своем жестком стуле.
– Ну нет, – хмурится Руслан. – Как мы все в этом будем выглядеть? Веласкес именно так и собирался сделать. Пока она у нас, он будет с нами говорить. Нужно понять, жив ли Эстрада. Они в тот день были в Борнмуте, и это – точно не совпадение. К тому же, ее тело можно подсунуть полиции и позже. Уважаемый Ирфан совершенно прав: на фоне нынешних проблем тот, кто завалил Теофило, никому не нужен. Глубоко копать никто не будет, дело закроют.
– Тело можно и не отдавать, – настаивает голос. – Я хочу закрыть это дело, до того как ирландцы снова решат, что во всем виноваты русские. Ваша грызня все время портит нам статистику.
Вот как. Значит, он сам из полиции. И специально расположился позади, чтобы я не видела его лица.
Но зато вижу лица всех остальных. И теперь знаю, что «араба» без бороды зовут Ирфан. А дядя Марсель? А Руслан? А Джо? А Тевес со своей бандой байкеров?
Господи, да я по уши в этом дерьме, и сейчас они обсуждают, когда им удобнее превратить меня в труп и выдать за какую-то Марипосу!
И если я сию же минуту не скажу им что-нибудь важное, что-то, что изменит их настрой, они от слов перейдут к действиям!
Я лихорадочно пытаюсь сообразить, что сказать. Утираю ладонями слезы. Оказывается, я плачу. Они скатываются одна за другой по моим мокрым щекам, и мне вдруг становится настолько страшно, что я боюсь даже всхлипнуть.
– Лучше вообще не трогать Веласкеса, – говорит латинос с чистым лицом. – Узнаем, кто ее под него подложил, и посмотрим, кому подкинуть тело.
Кажется, все согласны. Смотрят на меня и молчат.
– Меня никто под него не подкладывал. – Я утираю слезы ладонями, рукавами пижамы, клетчатым пледом, а они все льются и льются. – Я вообще с ним не спала. Это легко проверить.
– Как? – спрашивает Руслан.
Похоже, ему одному интересно, что я говорю.
Латиносы и полицейский за моей спиной опять закуривают, «арабы» скучающе разглядывают стены, телохранитель дяди Марселя уставился в пустоту перед собой.
Сам дядя Марсель грузно опускается на свой диван. И ухмыляется:
– Ну и как ты это докажешь? У тебя между ног счетчик входящих? Или ты собираешь автографы своих клиентов?
От неожиданности я перестаю реветь и начинаю злиться.
– Слушайте, как вам не стыдно? Почему вы меня все время оскорбляете? Руслан Ирекович говорил, что его дядя – уважаемый и порядочный человек…
Желтые глаза прищуриваются.
– Лена, – поспешно встревает Руслан. – Что ты хотела сказать?
Я сажусь прямее.
– Спросите у него, что мы делали на пляже в Борнмуте. И, раз мы говорим о телах, у меня есть шрам. И еще – большая татуировка. Пусть скажет, где они. Если мы с ним спали, он же должен знать, правда? Пусть хотя бы скажет, какая у меня татуировка, он не мог ее не видеть.
– В каком месте?
– На спине. Между лопатками.
– Ну допустим. – Руслан недовольно морщится, а потом спрашивает поверх моей головы: – Мы можем позвонить Веласкесу?
Длинная пауза. Длинные гудки по громкой связи.
Наконец раздается искаженный расстоянием женский голос:
– Дигаме.
– Доброе утро, мэм, – мягко произносит полицейский позади меня. – Я инспектор полиции и звоню вам из Лондона. Мне хотелось бы поговорить с Хорхе Веласкесом. Это ведь его номер?
Мне странно, что он не представился, как полагается всем полицейским. А еще страннее – что и Джо все это время скрывал от меня свое настоящее имя. Хорхе. Хорхе Веласкес.
«У меня отец из Эквадора, а мама – ирландка»…
«…ирландцы снова решат, что во всем виноваты русские».
Кажется, я начинаю примерно понимать, зачем ему понадобилась.
– Си, си, буэнос диас, – отвечает женщина. – Уно моменто пор фавор.