– Камеры в коридоре и у других выходов были отключены, – нетерпеливо объясняет дядя Марсель. – Есть только эта скрытая и наружная, с дома напротив. Давай, Лена, думай быстрее. Куда делся ключ?
– Нужно посмотреть в коридоре, – предлагаю я, шмыгая носом. – И… в переулке.
– В коридоре ничего нет. В переулке тоже. Смотри сюда.
Дядя Марсель ищет нужные кадры. Дяде Марселю необходимо отыскать ключ.
Я была бы рада ему помочь, но проблема в том, что это невозможно.
Я понятия не имею ни о каких ключах. А еще – не имею понятия, как убедить дядю Марселя в этой невозможности.
А вот и видео с другой камеры. Теперь на нем я. Точь-в-точь Марипоса, только не в кабинете Теофило и вообще – не внутри кафе, а снаружи.
Впрочем, рукава у моей белой футболки короче, джинсы на мне сидят гораздо свободнее, и сама я не брожу по «Эль Кадехо» с поварским ножом, а сижу на ступеньке у черного хода.
Прямо на камне. В ту ночь на улице было удивительно тепло.
А вот я стремительно прячусь за мусорными баками.
– Сейчас откроется дверь, – бормочу я себе под нос.
И мне хочется убежать прочь. Или хотя бы закрыть глаза.
– Смотри внимательно, – вполголоса советует дядя Марсель. – И скажи, куда делся ключ.
Я послушно таращусь в экран.
Вот я выскакиваю из-за бака – это когда изнутри послышался скрежет засова.
Вот берусь за внешнюю ручку двери – это когда дверь начала приоткрываться.
Вот падаю на землю – когда на меня из-за двери вываливается умирающий Теофило.
И поднимаюсь. Бейсболка слетает с моей головы, а в руках – нож, за который я рефлекторно схватилась при падении.
Я помню жадный чавкнувший звук, с которым он вышел из человеческого живота.
И шуршание, с которым Теофило скреб мокасинами по асфальту.
И шаги, и крики, и собственное недоумение. И все, что происходило дальше. Я отлично это помню.
Меня мутит. Сухо сглотнув, я хватаюсь за проминающийся под ладонями край дивана и едва слышно прошу в пустоту:
– Можно мне… попить водички?
– Халима! – гремит над самым ухом. – Воды принеси.
Я закрываю глаза и словно опрокидываюсь назад. Но нет, всего лишь откинулась на спинку дивана. Холодный край стакана бьется о мои зубы, и сами зубы стучат, потому что мне внезапно становится холодно.
Так холодно, что горло забивают осколки льда, и вода, которую принесла молчаливая Халима, никак не может пролиться внутрь. Я бы снова заплакала, но слезы, кажется, тоже замерзли. Превратились в снежинки, сугробы, айсберги.
Как это я из Лондона внезапно оказалась дома, и почему сейчас зима? Что это еще за безобразие?
А, нет. Я в доме Руслана и, похоже, на мгновение потеряла сознание. В горло врывается прохладная вода, в уши – чужие голоса. Они звучат вразнобой и на непонятных языках.
А, нет. Я все понимаю.
– …да просто истерика, – говорит кто-то. Этот голос я уже слышала. – Обычные нервы. Отойдите-ка.
Кто-то держит меня за запястье. Волк! Схватил зубами!
Я пытаюсь отдернуть руку, но меня удерживают за плечо.
– Ровно сиди, ну.
Хоть и страшно, а придется открыть глаза.
Передо мной монгольское лицо Шамиля. Он сидит на корточках возле дивана и, шевеля губами, считает мой пульс.
– Вы что, врач? – зачем-то спрашиваю я.
Он не обращает внимания. Зато обращает дядя Марсель. Он опять вышагивает по ковру. Все остальные куда-то делись, и только табачный дым густо висит в гостиной, с неохотой тянется к окнам, выдуваемый сквозняком.
Двери во двор распахнуты. Халима переходит по кругу от окна к окну, поднимая рамы, открывая их шире.
– Очухалась? – осведомляется дядя Марсель. – Где одежда, в которой тебя сюда привезли?
– В подвале.
Шамиль поднимается на ноги и исчезает из поля зрения. Наверное, опять будет торчать возле кресла, как истукан.
Дядя Марсель печатает в телефоне. Через минуту по лестнице спускается Руслан. Я сажусь прямее. Придвигаю к себе лежащий рядом клетчатый плед. Мы с ним уже сроднились.
Выслушав тихие указания дяди Марселя, Руслан отправляется в подвал за моей одеждой.