Впрочем, если подумать с другой стороны: все это просто какая-то невероятная цепь совпадений.
Разве же я делала что-нибудь плохое?
Я просто приехала сюда учиться. Сдать экзамены, получить эти несчастные сертификаты.
А теперь ничего этого уже не будет. И даже если меня отпустят соотечественники и не тронут, к примеру, приятели Джо из банды Тевеса, я наверняка окажусь в тюрьме за нарушение визового режима.
Или… как это называется? Препятствие расследованию.
Ведь если на камерах видно, что Теофило зарезала не я, значит, меня не подозревают в убийстве, я нужна как свидетель…
Но вдруг у полиции нет тех записей с камер?
Вдруг их забрали… эти… друзья дяди Марселя?
Такие мысли, вместе с сожалением и какой-то иррациональной обидой на то, как все сложилось и складывается, постоянно крутятся в моей голове, доводя до настоящего исступления.
Каждый вечер я засыпаю в слезах, просыпаюсь среди ночи и снова рыдаю, пока не проваливаюсь обратно в сон – как правило, в очередной кошмар.
И, как правило, в нем пылает очередной пожар.
И я в очередной раз спасаю Руську из огня, прикрывая его собой, и горящая крыша веранды падает мне на спину – и внезапно я падаю вместе с ней, и с ним, и с языками пламени в бездонную черную пропасть, из которой нам навстречу щурятся желтые волчьи глаза.
В результате я все чаще выбираюсь из постели чуть ли не к полудню. И, скорее всего, Халима докладывает об этом Руслану, потому что в один прекрасный день Азат приводит меня к нему в кабинет.
И неожиданно шепчет, постучав и взявшись за ручку двери:
– Он на тебя злится.
Да, в доме, оказывается, есть настоящий кабинет в английском стиле: с камином, сейфом, креслом-качалкой и даже книжными шкафами с матовыми стеклами.
Руслан восседает за резным письменным столом.
На подоконнике болтает ногами Эльвира. Курит длинную белую сигаретку, то и дело грациозно поворачиваясь, чтобы выдуть дым в открытое окно. В другой руке у нее телефон.
– Что опять за выкрутасы? – с ходу начинает Руслан.
Я застываю на ковре, чувствуя себя школьницей, вызванной к директору за какую-то дурацкую провинность.
– Ты снова болеешь или что?
Откинувшись на спинку кресла, он раздраженно выдыхает.
Эльвира стряхивает пепел за окошко, меряет меня безразличным взглядом сквозь узкие стекла очков и снова утыкается в телефон.
Вся такая изящная, стильная, тонкая.
И такая неприятная.
– Я не болею.
Интересно, какие книги прячутся в этих шкафах. Мне любовные романы из подвала уже надоело перечитывать.
– Тогда что?
– Что «что»? – переспрашиваю я. – Я поздно встаю, потому что не могу спать ночью. Или ты о чем?
Эльвира откладывает телефон, наманикюренным пальчиком поправляет лямку желтого сарафана на аккуратном смуглом плечике. Окурок она давит в пепельнице, стоящей рядом с ней на подоконнике.
Внезапный порыв ветра заносит остатки табачного дыма в кабинет, и я вижу, как Руслан неосознанно морщит нос.
Я тоже не люблю, когда курят.
А еще – с некоторых пор не люблю, когда меня допрашивают, особенно если при этом делают непонимающий вид.
– А что ты делаешь по ночам? – Очередной вопрос.
И с этого момента мне как будто начинает передаваться витающее в воздухе раздражение.
– А сам-то как думаешь?! Пытаюсь заснуть и не могу. Я в чужой стране, без денег и документов, и даже не знаю, где именно нахожусь и сколько мне тут еще сидеть! Ты бы на моем месте спал спокойно, что ли?
– Руслик! – восклицает ошарашенная Эльвира. – Что это такое вообще?
Это потому что я, произнося эту пылкую речь, марширую через полкомнаты и бесцеремонно плюхаюсь в кресло, что стоит по другую сторону стола. Еще и ноги по-турецки складываю, прямо так, не снимая беленьких кедов.
У Руслана немного розовеют щеки.
– Эля… Выйди, пожалуйста.
– Еще чего! – фыркает та.
– Выйди, – настаивает Руслан. – Дядя Марсель просил меня кое-что ей сказать. Тебе будет неинтересно. Иди в гостиную, Эля, пожалуйста, я скоро приду.