«А, – некстати думаю я. – Так эти арабы в платьях на самом деле пакистанцы».
Но вслух говорю совсем другое:
– Не было у меня связи с Веласкесом. Еще не хватало! Мы просто общались.
Мне отчего-то кажется важным, чтобы Руслан это знал. И чтобы обязательно поверил.
– Слушай. – Он смотрит на свои руки. – По-моему, ты не отдупляешь ситуацию. Неважно, что там у тебя было с Веласкесом. Он свалил из страны, а ты осталась. У тебя сейчас проблемы посерьезнее.
– Я понимаю. Но ведь можно что-то сделать!
– Например?
– Ну можно обратиться в наше посольство, сказать, что у меня украли все документы…
Да, глупость ляпнула. Руслан показательно закатывает глаза.
– Или я могу сказать в полиции, что испугалась и убежала, а теперь поняла, что ни в чем не виновата, и могу дать показания как свидетель…
– Дура ты, а не свидетель, – устало говорит он. – Овца тупая. Ты видела записи. На камеру у выхода попали только ты, Теофило и Веласкес.
– Как это? А Дениска?
Руслан отрицательно качает головой.
– И тебя там тоже нет?
Молчит.
– Но как же так? – недоумеваю я.
– Угол обзора такой. Случайность.
И пожимает плечами. Дракон на его виске щерится, скалится, обнимающие шею Руслана крылья темнеют тщательно прорисованными линиями.
– Тогда зачем ты меня спасал?
– Не тебя. Дениску.
У меня перехватывает дыхание.
Ощущение такое, словно ударили под дых да еще сверху по голове припечатали. Или прямо в лицо. Которое онемело настолько, что я не чувствую собственных губ.
А они шевелятся. Выговаривая:
– Понятно. Кстати, как он?
– Нормально.
Руслан поднимается из-за стола и отходит к окну. К подоконнику, на котором еще совсем недавно сидела его стильная девушка Эльвира и грациозно курила длинную белую сигаретку.
– Хорошо, что все обошлось.
– Обошлось. В больнице сказали, что повязку ты наложила грамотно.
– У меня мама медсестра, я же говорила… Была.
Теперь, когда Руслан стоит спиной к выходящему в лето окну, я плохо различаю эмоции на его лице.
И почему-то вспоминаю другое лицо. Маленькое, круглое, улыбающееся во весь свой щербатый рот.
Тогда точно так же светило яркое солнце. Только в другой стране. В другом мире. В другой жизни.
Вот я осторожно захожу во двор, придерживая края особого пестрого передничка, который мама сшила мне из своей старой юбки – специально для таких случаев.
– Руська, – ору я в сторону соседского дома. – Выходи! У меня малина!
Да, полный передник малины, я набрала ее в конце нашей улицы, у края оврага, заросшего крапивой и снытью.
Я сажусь на нижнюю ступеньку крыльца и очень стараюсь не уронить ни одной ягодки.
Руська появляется откуда-то из лопухов, мчит ко мне со всех ног, чуть не падая по дороге, и солнечные лучи путаются в его светлых вихрах.
– Ой! – вскрикивает он, подлетая к крыльцу. – Ой! У меня руки грязные!
И прячет их за спину.
Ему, должно быть, года четыре, и он еще плохо выговаривает «р».
Некогда мыть руки, некогда ждать, некогда останавливаться.
Призывно краснеет в пестром передничке малина, торопливо ползет по ней блестящий коричневый жук.
Я стряхиваю жука в сторону, расправляю передник, собираю часть ягод в пригоршню:
– Ешь так!
Руська становится серьезным. Наклоняется и начинает старательно подбирать малину губами.
Но не может удержаться, хихикает, тычась мордочкой мне в ладони, как большой лопоухий щенок.
Хихиканье переходит в смех, и вот мы оба уже хохочем, рассыпая мятую малину у крыльца.
А потом собираем в четыре грязные руки и суем прямо в рот, перемазываясь травой и ягодным соком, изнемогая и хрюкая от бессмысленного, безудержного смеха.
Что-то щекочет меня по щеке. Я провожу по лицу рукой и смотрю на нее, пытаясь сообразить, почему она мокрая.