Я оглушена настолько, что вообще перестаю двигаться. И что-либо соображать.
И не сразу понимаю, почему вдруг исчезает давление, освобождаются запястья, а сама я птицей взмываю в воздух.
Однажды Руслан уже нес меня на руках, похожим образом удерживая под лопатками и коленями.
От него пахло хвоей, табаком и дорожной пылью, моя щека прижималась к тонкому хлопку футболки, обтянувшей его грудь, а висок царапала железная молния расстегнутой куртки.
И еще я слышала, как размеренно и гулко стучит его сердце.
Сейчас все не так.
Никаких запахов – только холодный ночной дождь, хлещущий как будто сразу со всех сторон.
Никаких футболок и курток – Руслан выскочил из дома в одних домашних шортах и босиком.
Никаких звуков – от ударов сначала лбом, а потом ответного по лицу я на какое-то время оглохла.
Руслан сгружает меня на диван в гостиной – тот самый, на котором мы с дядей Марселем недавно смотрели видео с камер.
Документальный фильм об убийстве.
И у меня в этом фильме была почти главная роль.
Внезапно меня тошнит. Я слабо отпихиваю что-то говорящего Руслана, прижимаю ладонь ко рту и хочу вскочить, чтобы добежать хотя бы до кухонной раковины.
Однако он удерживает меня на месте, стремительно вытряхивает из стоящей на низком столике вазы букет каких-то цветов и сует эту вазу мне под нос.
Меня рвет прямо в пахнущую цветочными стеблями воду.
Хорошо, что от волнения я почти ничего не ела за ужином.
– Держи вот так.
К моей щеке прижимается что-то твердое, угловатое… И ужасно холодное.
Большой пакет с зеленым горошком, который Руслан, видимо, нашел в морозилке. Я даже не заметила, что он отлучался на кухню.
У меня онемело лицо, а теперь я перестаю чувствовать еще и руку. Но послушно держу пакет, пока Руслан возится рядом и чем-то звякает и шуршит.
– На, выпей.
У моих губ оказывается стакан. Его край неприятно трется о зубы. Я безуспешно пытаюсь отодвинуться, но некуда. Голова запрокинута и прижата к спинке дивана.
– Давай-давай, до дна.
Вода немного шипит и пенится. И отдает знакомой горьковатой кислинкой.
Свет с потолка режет глаза. Но стоит их закрыть – и Руслан тормошит меня снова.
– Лена! Эй! Посмотри на меня. Встать можешь?
Я хочу кивнуть, но отчего-то не получается.
– Поднимайся, пойдем к тебе.
Мы кое-как взбираемся по лестнице, и на пороге своей комнаты я уже практически прихожу в себя.
– Я сама.
– Тебе нужно переодеться в сухое. Голова не кружится?
– Я сама, – говорю я громче.
Он заталкивает меня в ванную, кладет ледяной пакет с горошком на край раковины и под ярким электрическим светом у зеркала принимается рассматривать мое лицо со всех сторон.
– Нда…
– Вазочка, – шепчу я.
Губы не слушаются.
– Что? – Он наклоняется ниже. Здесь такой яркий свет, но глаза Руслана отчего-то кажутся черными. – Что ты говоришь?
– Ваза… Цветы завянут.
Он хмурится, глядит пристальнее. С пакета на краю раковины быстро-быстро капает вода. На полу собирается гладкая лужица.
– Лена. Ты помнишь, что случилось?
Я собираюсь с силами.
– Конечно, помню. Я ударила его головой.
– Зачем ты с ним пошла?
– Я не с ним…
Все равно все всплывет наружу. И Азат расскажет Руслану, как я убегала, а он меня геройски поймал во дворе.
Я протягиваю руку и сталкиваю пакет с горошком в раковину. Раздражающий стук капель прекращается.
Руслан делает пару шагов назад, прислоняется к косяку распахнутой двери, ерошит мокрые волосы.
Я осторожно прикасаюсь к своему лицу кончиками пальцев. К ним вернулась чувствительность. А вот к левой половине лица – нет.
В зеркало смотреть не хочется. И так уже понятно, что на лбу набухла приличная шишка, а щека, на которую пришелся удар Азата, на ощупь вся твердая и под пальцами ощущается чужой.