Такое же ненастоящее, каким ощущается все происходящее со мной последние месяцы.
Вот бы все это оказалось просто длинным кошмарным сном!
Но нет.
Внезапно у меня вырывается идиотский смешок.
«Это нервное», как сказал бы прикормленный интерн Захид. Доктор карманного формата.
«Обычная истерика», подтвердил бы «уважаемый Шамиль».
Я поспешно прикрываю рот рукой, однако тут же принимаюсь икать.
– Извини, ты не мог бы уйти? – говорю я тихо. – Ик! Извини.
Руслан отлипает от косяка, подходит и берет меня за подбородок.
– Что? – пугаюсь я. – Ик. Извини.
– Кончай извиняться.
– Ик!
– Встань прямее. Сюда, к свету.
Он рассматривает левую сторону моего лица.
Убирает за ухо волосы свободной рукой.
С осторожностью – так, что этот его жест чудится мне почти ласковым.
И снова смотрит. Серые, как грозовое небо, глаза оказываются близко-близко.
Так близко, что я замечаю возле зрачков темные крапинки. И как это я их раньше не видела?
– Ик.
Я вдруг понимаю, что он практически голый.
Ну то есть как голый. Он, конечно, в шортах и был в них с самого начала, однако только в этот момент я реально осознаю… его обнаженность.
И свою на это реакцию.
Руслан держит меня за подбородок, трогает мою кожу холодными мокрыми пальцами, и мне кажется, что я снова падаю… Нет, лечу.
С такой скоростью, что у меня звенит в ушах и знакомо екает в животе.
По всему телу растекается жар. Ползет вверх, поднимаясь к щекам. Я уверена, что жутко краснею.
Темные брови напротив сдвигаются. Эти так не идущие ему морщинки, одна совсем крошечная, другая – побольше…
Я с огромным трудом сдерживаюсь, чтобы не прикоснуться к Руслану в ответ.
Не схватить его за руки, не уцепиться за грязные голые плечи.
Ты не поверишь, сколько раз я когда-то к тебе прикасалась…
Но если сделаю это сейчас – мне не полетим вместе.
Вовсе нет.
Мой полет превратится в падение. Кажется, оно называется «свободным».
Ты падаешь и падаешь, совершенно одна, в совершенной темноте, которую не освещает даже пламя бушующего в памяти пожара.
Только не на землю – а еще глубже, сквозь адский огонь. Он разгорается в тебе, сжигая изнутри, и одновременно – полыхает снаружи.
А ты все падаешь и падаешь, свободно и без единого звука.
Что там, в самых глубинах ада, под пламенем? Наверное… лед?
– Нужен лед, – бормочет Руслан.
И отходит, чтобы вынуть из раковины несчастный горошек.
Он будто слышит мои мысли. Но все время понимает их неправильно.
– Вот, подержи еще. Сюда.
Руслан помогает приложить к нужному месту уже существенно обмякший пакет.
– Все равно будет синяк, – шепчу я. – У меня слишком чувствительная кожа. Ик.
– Вижу, – бросает он. И отходит.
За эти короткие мгновения я пролетаю все круги ада и падаю на лед. В лед. И сама становлюсь этим льдом.
– Дура ты, – говорит Руслан, зачесывая челку назад. С его волос перестала капать вода. Теперь она опять капает с горошка, только в этот раз не на пол, а щекотно затекая мне в рукав пижамы. – Во дворе камеры. Сигнализация. Я и дом на сигнализацию сейчас поставлю.
– Я хотела воздухом подышать.
– В дождь?
Я вздыхаю. И снова сухо икаю. Ну что за наказанье!
Впрочем, неважно. Меня вдруг охватывает такая усталость, что я едва способна стоять на ногах. Пара шагов в сторону – и вот я примащиваюсь на краешек ванной.
– Я еще не отсматривал запись, – сообщает Руслан. – Но послушал бы твою версию. Только без вранья.
– Я просто не хочу умирать, вот и все. Какая теперь разница?
Руслан молчит.
– Мне кажется, в тюрьме лучше, чем в могиле. – Я переворачиваю пакет с горошком и прикладываю его другой стороной. Хотя она тоже прилично нагрелась. – И вообще, может, меня просто вышлют за нарушение визового режима. Оштрафуют и вышлют.