Несколько раз гостям требовалось продать что-то за наличные – какие-то мелочи с витрин или сделать размен для автоматов, но к кассе тут же подлетала Лула, тараторила по-испански, и мне оставалось только принять или обменять деньги. Сдачу никто не брал.
Непыльная, в общем, работенка. Понятно, почему Джессика так за нее держалась. Тихо, спокойно, негромкая музыка, и народу почти нет. Тишь, гладь, благодать.
Так оно, в целом-то, и шло, пока ближе к полуночи в «Эль Кадехо» не заявилась шумная компания русских.
Глава 38
СЕЙЧАС
Сейчас половина восьмого вечера, и, как обещано, приезжает дядя Марсель. Он привозит с собой Шамиля и Эльвиру.
– Ты тут закопался в своей работе, – щебечет она, – а на выставке я, между прочим, встретила…
Руслан выводит ее из гостиной, мы буквально сталкиваемся на входе.
Он разбудил меня стуком в дверь около часа назад, и я до сих пор словно не могу проснуться.
Хотя физически чувствую себя намного лучше. И голова почти не болит, только скула и лоб, немного. Правда, левый глаз закрылся еще чуточку больше.
И хочется есть, но я, занятая попытками отстирать ночную пижаму и беленькие кеды, ничего не успеваю перехватить на кухне.
Дядя Марсель, естественно, сразу замечает мои синяки.
– Сядь туда, – кивает он в дальнее кресло.
Шамиль встает за спинкой дивана.
– Что с лицом?
– Ничего. – Я пожимаю плечами. – С лестницы ночью навернулась, ударилась о перила.
– Правда? – усмехается он.
– Конечно, правда.
Я героически выдерживаю два взгляда: насмешливый – дяди Марселя, нечитаемый – «уважаемого Шамиля».
– И что ты делала ночью на лестнице?
– На кухню шла, хотела чаю попить. Мне не спалось.
Интересно, что я буду говорить, если им придет в голову зайти в мою ванную комнату. Что я улетела с лестницы прямо в грязь во дворе?
Но они, разумеется, никуда не заходят.
Мы молча ждем возвращения Руслана.
– Выйди, – обращается ко мне дядя Марсель. – Шамиль.
И вот я снова на кухне, в компании «телохранителя». Он выдвигает стул и размещается у стола так, чтобы видеть оба входа одновременно: и арочный проем, через который мы только что вошли, и дверь, что открывается на улицу.
Некоторое время я стою столбом, раздумывая, как поступить, а потом берусь за электрический чайник.
– Шамиль… Извините, не знаю вашего отчества… – И зачем-то перехожу на английский: – Не желаете ли выпить чашечку чая?
Я точно помню, что он не пил вместе со всеми кофе.
Ноль реакции. Он вообще не шевелится, просто сидит, и монгольское лицо его совершенно бесстрастно. Смотрит в пустоту перед собой и… И все.
Ну и ладно.
Чайник повернут ко мне своим прозрачным боком, внутри постепенно начинают образовываться пузырьки. Их становится все больше, они все чаще отрываются от стенок и донца, всплывают вверх.
Я прослеживаю глазами их короткий бессмысленный путь.
Я и сама – как такой пузырек. Оторвалась от родных стен – и вот-вот кану в небытие.
Ну и пускай.
Кстати, можно и не стесняться напоследок.
Сделав шаг к холодильнику, я вдруг понимаю, что мне ужасно хочется сладкого. Где-то тут была здоровенная коробка датского печенья, которое так любит Эльвира. Я слышала, как Руслан отдавал его Халиме.
Чайник щелкает, я нахожу второе ситечко. Заварим прямо так.
Отыскав самую вместительную кружку, я опускаю в нее заварку, заливаю кипятком, ставлю вместе с сахарницей на поднос.
Туда же отправляется пара чайных ложечек на отдельных блюдцах и горка печенья в самой красивой вазочке, которая попалась мне на глаза. Все – «как в лучших домах ЛондОна».
Впрочем, от Лондона мы не очень далеко. По моим многочисленным прикидкам – часах в трех езды.
Себе завариваю в чашке поменьше.
– Вот, пожалуйста. Сахар я не клала – не знаю, сколько вам нужно.
Ставлю поднос поближе к Шамилю.
Но он не реагирует. Сидит себе дальше, вполоборота, и ухом не ведет.