Ну и пожалуйста!
Плевать я на них на всех хотела.
Я бесцеремонно плюхаюсь напротив, взбалтываю свой чай, вынимаю ситечко и жадно вгрызаюсь в печеньку. Пробую запить. Нет, рано. Слишком горячий.
Придется подождать. А можно и просто подуть. Чего теперь стесняться?
Тем более что совсем недавно они заставили меня показать этому монгольскому истукану все мои шрамы и келоиды на спине.
До чего же вкусное у датчан печенье! Эти, кажется, с миндалем. А вот те, потемнее, – с корицей. Ммм!
Совсем позабыв о Шамиле, я одну за другой уничтожаю печеньки, потихоньку прихлебываю обжигающий чай, гляжу в окно и даже, кажется, болтаю босыми ногами.
Давно надо было перестать обо всем этом беспокоиться. В конце концов, правду говорят: чему быть – того не миновать.
Раз проблема в виде меня решится, как сказал Азат, сегодня, то и терять мне больше нечего.
Интересно, когда прекратится этот занудный дождь…
Внезапно Шамиль разворачивается к столу.
Я легонько вздрагиваю и принимаюсь следить за ним искоса, из-под приспущенных ресниц.
Он вынимает из кружки ситечко, накладывает пять ложек сахара, с горкой. Бесшумно размешивает. И начинает пить большими глотками. Неужели не обжигается?
На всякий случай я снова пробую свой чай. Да нет, он все еще горячий.
Шамиль, по-прежнему глядя перед собой, засовывает в рот печенье целиком.
Я отворачиваюсь обратно к окну. Надо бы досыпать в вазочку из датской жестяной коробки... Зря я ее убрала… И, наверное, опять поставить чайник…
Из гостиной доносится шум.
Против своей воли я прислушиваюсь.
Дядя Марсель повышает голос. А Руслан – наоборот, говорит все тише.
Дядя Марсель практически кричит. А Руслана теперь вовсе не слышно.
Но он явно возражает, потому что дядя Марсель недоволен. Он перемежает русскую речь татарской, и до нас долетают отдельные фразы.
– …Ты уже четыре раза переносил! …терпение не бесконечно! …твоя неблагодарность… …вцепился в нее… …кэнтэй… …кэнтэй…
Не так много татарских слов я помню из детства, однако точно знаю, что это какое-то ругательство. Про женщин.
– …неделю сроку...
Мы с Шамилем встречаемся взглядами. Он приподнимает тяжелые веки, но его черные узкие глаза, как обычно, непроницаемы.
Не знаю, о чем он думает, однако мне вдруг становится страшно.
Все мое равнодушие испаряется в одно мгновение, осыпается, как штукатурка со старой стены.
Похоже, пузырек подплыл к самой поверхности…
Меня переполняет обида. Нижняя губа дрожит. Я закусываю ее и смотрю в окно сквозь навернувшиеся слезы.
Чашка тоже подрагивает в нагревшихся пальцах.
Вдох, задержка дыхания, длинный выдох через нос.
Ну же! Это всегда работало. Но теперь почему-то никак. Я не могу успокоиться.
Чашку с недопитым чаем приходится опустить на блюдце. Оно грустно звякает в ответ.
Рукавом пижамы я вытираю глаза и успеваю заметить, как Шамиль отводит взгляд.
Не хватало еще при нем разреветься. Хотя, вообще-то, какая разница…
– Шамиль! – орет дядя Марсель.
Не из гостиной – он на подходе к кухне.
Шамиль вскакивает с неожиданной для его габаритов скоростью, на лету сметая со столешницы поднос со всем его содержимым, и вместе со своей кружкой бесшумно опускает в раковину.
Он исчезает, а я остаюсь сидеть, как дура, за пустым столом.
Они все тут сумасшедшие. Злые бешеные волки.
А ежик… А что ежик? Ежик просто устал. Колючий и смелый, растерял все иголки, дрожит от холода и страха и просится к маме.
Впрочем, он скоро с ней встретится.
Надеюсь, Руслан никогда не узнает и не поймет, что именно он сделал…
«– Как ее звали? – Ольга. Она умерла от ожогов».
Глава 39
ТОГДА
Тогда я не сразу поняла, что они – русские.