Интересно, где вообще сейчас Джо, и встретимся ли мы с ним до моего отъезда…
Странные у нас с ним сложились отношения. То ли еще не начались по-настоящему, то ли уже закончились...
Я вертела эту мысль в голове так и сяк, когда в переулке раздался шум – причем одновременно с нескольких сторон.
Где-то загалдели громкие голоса – я не сразу поняла, что у главного входа в «Эль Кадехо». Видимо, злополучная компания Хурадо наконец убралась из кафе.
«Нужно найти Джо, – подумала я. – И все ему рассказать! Или хотя бы Тевесу».
Откуда-то донесся негромкий щелчок – я не сразу опознала звук открывающейся дверцы автомобиля.
«Кто-то садится в машину, – подумала я. – И сейчас поедет мимо меня, к дороге. На меня попадет свет фар».
Из-за двери, откуда меня недавно вытолкал Томаш, послышалась возня – я не сразу сообразила, что это, потому что в тот же момент из-за угла появилась темная фигура.
«Эти пьяные придурки идут сюда, – подумала я. – Вот теперь точно пора прятаться».
Я успела шмыгнуть за мусорные баки и затаиться, прижавшись к холодной стене.
– Эй, сучка, ты где? Вылазь, я тебя видел!
Нетвердые шаги, звонкий мальчишеский голос.
– Иди сюда, посмотрим, кто кому заправит.
У него заплетались и ноги, и язык. Если бы я только догадалась поднять с асфальта обломок кирпича…
Но вообще, как он узнал, что я здесь? Неужели Томаш меня заложил? Они все тут заодно?
– Дениска! Дэнис! – звали у главного входа нетрезвые голоса. – Дэнис! Куда он пошел?
Тут заскрежетал засов, и запертая охранником дверь начала приоткрываться. Выскочив из своего укрытия, я ринулась к ней, дернула ручку что было сил. Успею забежать внутрь!
Я сделала только два шага: на ступеньку и через порог – и тут же уткнулась во что-то большое, плотное и оглушительно хрюкнувшее.
Оно надвинулось на меня, выпихивая назад, я начала падать обратно на улицу, затылком вперед, и инстинктивно попыталась отпрыгнуть, чтобы удержать равновесие.
Однако дядюшка Теофило – а это был он – обрушился на меня всем своим весом, и мы вместе тяжело повалились на асфальт.
В мою руку при этом что-то ткнулось, и пальцы автоматически сжались вокруг твердого… твердой… рукояти?
В последний момент я каким-то образом сумела вывернуться и теперь лежала на земле рядом с хрипящим владельцем «Эль Кадехо», крепко держа в правой руке здоровенный поварской нож, только что вытащенный из его живота при нашем падении.
Меня тошнило – то ли от звука смачного чавканья, с которым высвободился нож из живой человеческой плоти, то ли от того, что затылком я все-таки немного стукнулась.
Голова кружилась, в ушах стоял звон, я пребывала в состоянии полного неверия и тупой заторможенности.
Что-то щекотнуло меня по верхней губе. Я провела левой рукой по лицу и увидела характерный темный мазок на тыльной стороне ладони. Кровь. Похоже, я ухитрилась обо что-то приложиться еще и носом.
Некоторое время я бессмысленно смотрела на этот кровавый след, обесцвеченный ночью в практически черное, а потом всхлипнула и перевела взгляд на то, что сжимала в другой руке.
Точно таким же цветом было измазано широкое длинное лезвие, и кровь – только уже не моя, а Теофило – поблескивала в свете фонарей.
Сам дядюшка Теофило лежал рядом, все еще хрипя, и ноги его – в растоптанных старых мокасинах – рвано дергались, как бывает у спящих собак, которым снится, что они бегут.
Хозяин «Эль Кадехо» не спал и никуда не бежал – разве что его умирающий мозг заставлял ноги двигаться, безуспешно пытаясь спастись от собственной смерти.
Толстый волосатый живот Теофило вывалился из-под задравшейся футболки-поло, а из-под него – быстро растекалась знакомо блестящая черная лужа.
У меня промелькнула еще одна смутная мысль о когтистых горностаях, дремлющих собаках и жестоких собачьих сердцах, прежде чем я отодвинулась от лужи – которая тянулась ко мне, словно живая, – и, качаясь, поднялась на ноги.