- Смотри, как к-красиво «Березку» отделали, а?
Ленька не понял и переспросил:
- Что?
- Красиво, говорю, в-витрину отделали, - ответил Садчиков и пошел дальше.
А оперативник, который был рядом с Костенко, заметил знак Садчикова, быстро перебежал улицу и двигался следом за парнем в зеркальных очках и с маленьким шрамом на лбу.
Росляков вернулся в управление к девяти часам. Он объездил десять спортивных обществ и отобрал фотографии всех высоких тренеров от двадцати пяти до тридцати лет, у которых когда-либо была кожаная куртка с желтой «молнией» и с потертыми манжетами на рукавах. Почему-то именно эта деталь - обтрепанные манжеты, - о которой ему рассказал рыжий геолог Гипатов уже в передней, провожая, врезалась Рослякову в голову и никак не давала покоя. Ему казалось, что именно по этой детали он должен выйти на второго преступника. Споря с самим собой, он думал: «Шерлокхолмовщина заедает. Манжеты, видите ли! Еще пушинку мне надо для полноты картины. Ребята засмеют, если узнают…» Он настойчиво отвергал эту «манжетную шерлокхолмовскую версию», но она неотступно сидела у него в голове.
Впрочем, Костенко всегда спорил с теми, кто потешался над Шерлоком Холмсом.
«Это от интеллектуальной недостаточности вы на англичанина нападаете, - говорил он. - Дедуктивный метод в ваши годы не проходили, его, наверное, считали буржуазным и идеалистическим… А мозг тренировать надо… И Конан Дойл именно к этому призывал своих читателей… И потом, это благородно-отважный сыщик… Шерлоку Холмсу даже памятник стоит в Лондоне. А у нас про майора Пронина рассказывают анекдоты; и если милиционеру нужен свидетель, бегут люди, как лани… Конан Дойл был логик; это качество не столько врожденное, сколько благоприобретенное, в нашей работе необходимое, а мы от него, как черт от ладана…»
Росляков спустился к дежурному и спросил:
- От Садчикова нет ничего?
Дежурный ответил:
- Молчит.
- Может быть, мне туда подключиться? - сказал Росляков.
- Пожалуй, лучше вам быть здесь.
- Пожалуй, - согласился Росляков, - я пойду перекушу на полчасика, ладно?
- Валяйте…
- Если оттуда позвонят - я в буфете.
Ленька спросил:
- Может быть, немного посидим?
- Это ночью, - ответил Садчиков.
- Ноги отваливаются.
Садчиков остановился и сказал:
- А ну, п-покажи! Никогда не видел, как н-ноги отваливаются.
Ленька улыбнулся.
- Знаете, - сказал он, - я хотел у вас попросить совета.
- Это можно.
- Что мне делать?
- Смотреть по сторонам, - ответил Садчиков.
- Я не о сегодняшнем дне.
- Ах так… Ну что ж… По-моему, надо хорошо сдать эк-кзамены - и сразу на завод. Чтоб до суда тебя р-рабочие успели узнать, понимаешь?
- А судить все равно будут?
- Почему «все равно»?
- Ну, потому что я с вами хожу, помогаю…
- Так ты уходи. Милый мой, если т-ты только для суда нам помогаешь, тогда т-топай домой.
- Я хожу с вами не для суда!
- Ну, извини, з-значит, я тебя не так понял.
- Просто я думал, что судят преступников, а настоящий преступник никогда не будет помогать искать вам своего сообщника.
- Милый мой, ты не п-представляешь себе, как ты не прав. И попросил я тебя помочь просто потому, что думаю о т-тебе неплохо, понимаешь? И потом, стихи у тебя хор-рошие. Больше ничего не написал?
- Нет.
Садчиков показал глазами на парня, который шел с забинтованным лбом. Ленька отрицательно покачал головой.
- Напишешь, - закурив, пообещал Садчиков. - Я отчего-то верю, что ты много напишешь.
- Когда на заводе писать? Там надо успевать поворачиваться.
- Ты знаешь, что такое им-мпульс? - спросил Садчиков.
- Знаю.
- Так где у тебя будет больше импульсов для т-творчества - на заводе, когда надо только успевать поворачиваться, или в полном спокойствии, дома, когда все тихо и птички щ-щебечут?
- Не знаю.
- А я знаю. Вот у меня когда б-башка особенно здорово соображает? Когда всё решают минуты, когда очень т-трудно, когда надо принять только одно решение и оно должно быть точным. А если у меня много времени, оп-пасности никакой, так я тюфяк тюфяком. Что смеешься? Я верно говорю. У п-поэтов так же.
- У поэтов иначе.
- Не может быть.
- Может быть. Думать надо много, чтобы образ родился.
- Дома холодно д-думать, уж больно все со стороны выйдет.
- Нет. Сердце - оно и на заводе и дома одинаковое.
- Разное, - возразил Садчиков. - Завод - он т-только называется так холодно, а ведь это люди. Завод - это я условно говорю. Иди д-дома строй, коров дои, письма разноси, трубы чисти. Надо, чтобы ты людям не только про себя одного г-говорил, но и про них тоже. Ты смотри, кто о себе память оставил? Достоевский, Пушкин, Лермонтов. А как их ж-жизнь ломала! То-то и оно. Им-мпульсы - великая штука. Если ты в сплошной р-розовости живешь - какой ты, к черту, поэт? Так, демагог, да и только.