А длинноносый Скоморох в остроконечном колпачке смотрел прямо на Петруху.
— Вот родичи-то обрадуются, — сказал хозяин, — не с пустыми руками приедешь…
— Родичи, — машинально повторил Петруха. — Обрадуются… Да…
Он всё время ощущал какое-то странное беспокойство, но мутная от вчерашней браги голова мешала ему понять, в чем же дело.
И вдруг он понял. Это было настолько страшно, что Петруха вскочил на ноги и закричал от ужаса. Хозяин отшатнулся от него, а испуганные мужики выскочили из-за стола, опрокидывая ковши с квасом. Пояс с деньгами-выкупом пропал.
Огород на голом камне
…А ты, вор, провались в смолу кипучую, в золу горячую, в тину болотную, в пропасть бездонную; будь прибит к земле колом осиновым, иссушен, заморожен, в грязи обмазан, людьми проклят…
Страшный крик Петрухин всполошил не только немногочисленных посетителей кружала, но и крестьян, находившихся на улице. Несколько мужчин и женщин вбежали в кружало, замерли. Потом бросились с вопросами к хозяину и Петрухе.
Малец словно в забытьё впал. Его пересадили с пола на лавку, он закрыл лицо ладонями, замолк и не откликался даже на самые хорошие слова.
Ничего не узнав толком, крестьяне и хозяин принялись строить догадки.
По всему выходило, что украли у парня подарок, который он вёз родичам в Колядец. И подарок, видно, дорогой был.
— То ещё не горе, — сказала одна из крестьянок, у которой из-под платка виднелись лишь бойкие глаза. — А вот когда на правёж ставят, чтобы недоимку сыскать, да батогами потчуют, а в доме и крошки не сыщешь, а дети есть просят — вот то горе.
Худые, угрюмые, в рваных зипунах и овчинных старых тулупах крестьяне, всем сердцем сочувствуя в эти минуты чужому горю, не могли не думать и о своих бедах.
И начался разговор о том, что бродят по миру, побираясь с кошелём по чужим деревням и сёлам, большинство мужиков; что секли намедни на конюшне нещадно Силантия хромого за то, что утку боярскую зашиб ненароком; что приказчик обобрал село подчисту́ю, дабы отправить боярину очередной обоз.
— Ладно, прикусите язык, больно заболтались! — прикрикнул хозяин. — Чего не видели? Как парень убивается?
Хозяин заботливо завернул куклы в большой лоскут холстины, положил свёрток рядом с Петрухой, всё так же безмолвно сидящим на лавке возле стола.
Потом принёс ковш кваса и ломоть хлеба с луковицей:
— Поешь, Петруша, чай, дорога-то не близкая!
— Что-то ты больно ласковый, — проговорил один из мужиков, наблюдая за хозяином.
— Это моего кума товарищ, — ответил хозяин и погладил Петруху по вихрам.
— Да у тебя, почитай, всё наше село кумовья, — продолжал мужик, — а попробуй у такого кума, как ты, выпроси чарку!
— Есть деньги — бери чего желаешь! — рассердился хозяин. — А нет — проваливай!
— Вот я и говорю, — не сдавался мужик, — ты мне тоже кумом приходишься, а не поднесёшь кваску-то! А тут парню, без году неделя знакомому, даже на луковицу расщедрился!..
Крестьяне вышли на улицу, в кружале остались только приезжие мужики, которые и прежде за столом сидели.
— Вот так, хе-хе, — нервно теребя свою прозрачную бородку, произнёс, ни к кому не обращаясь, хозяин, — то нищих набьётся полный двор, то свои шельмуют… Охо-хо… Пойду погляжу, вдруг что и у меня пропало за ночь… От бродяг чего хочешь ждать можно!
— Постой! — остановил хозяина один из мужиков. — Твой парень едет в Острожец? А то у меня лошадь застоялась, больше ждать не могу…
— Петруша, Петруша… — затеребил хозяин Петруху. — Оказия есть, сейчас поедешь. Слышь, а?
Мужики неторопливо доели остывшую кашу, допили квас, расплатились с хозяином, вышли на улицу.
Через некоторое время один из них вернулся и подошёл к Петрухе:
— Эй, малец, как тебя кличут? Петрушкой, что ли? Пошли ко мне на сани!
Он осторожно взял свёрток с куклами, захватил хлеб с луковицей, до которых Петруха и не притронулся, поддел парня локтем:
— Слезами горю не поможешь. Слышь, малец?
Петруха отнял ладони от лица.
Глаза его были сухими. Только губа закушена крепко — до сини.
— Свидимся, даст бог, Петруша! — сказал ему вслед хозяин. — Не поминай лихом!
— Не помянет, не тревожь себе душу! — ответил мужик уже с порога.
Как во сне себя чувствовал Петруха: усадили на сани словно его, а словно и не его… Кулём каким-то загородили — от ветра… Тулупом прикрыли…
— К вечеру в Острожце будем! — сказал возница. — А завтра — день весёлый, базарный! Не горюй, малец!