– Охранять. Всегда охраняла и теперь буду. На вот...
Она протянула ей чип. Старый, размером аж с ноготь большого пальца, весь исцарапанный.
– Отдашь в городе, авось поможет. Старая-то я старая, а чип имею, как все, – бабка усмехнулась, наблюдая Анькино удивление. – Заколдова... Закодировала. Еще в молодости, как в лес ушла. Чтоб не засекли и не считали, когда конец придет. На кой мне тут ваши игрушки потому что. И без того, вон, ты нашла и приперлась.
Улыбаясь, бабка Машка склонила голову и отвела от уха спутанные седые волосы, показывая шрам от вырезанного чипа.
«Это многое объясняет, – безжизненно подумала Анька. – Кто его знает, сколько всего она себе повредить успела, проводя операцию на коленке. Дура психованная».
Но ягоды и лесные прогулки Анька все еще помнила. А потому развернулась, только когда старуха послала ее матом и дала пинка под зад костлявой ногой.
Не вышло из нее героя. Кожа вокруг глаз, снова под «рифтами», быстро вспотела, и пот жег глаза до слез.
***
Ни хрена чип не помог. В бункер Аньку пустили просто, вместе со всеми, толпой, быстро ставшей месивом. Только потом, когда буря улеглась, истерики стихли, а трупы утилизовали, медик с завода попросила у нее чип. Точнее, Аньким личный чип считала, а старый – Анька сама отдала. Хранить его, что ли?
– Надо же, – сказала медик удивленно, – а если верить этому чипу, то вы у нас Мария Геннадьевна. Двухсот лет от роду.
– Нормальный срок, – кивнула Анька. – С имплантами и до четырех сотен доживают.
Может, и были у бабки Машки импланты. Может, секретные. Просто так ж не уходят в лес, верно? И не живут так. И не умирают... так.
– Расшифровать бы остальное, – сказала медик, вглядываясь в экранчик планшета. – Только бункер ж на соплях держится, техника вся древняя… Кто эта Мария Геннадьевна, а?
Анька рассказала. Поняла, что времени у нее тут будет больше чем надо, больше чем когда-либо было нужно, и отворачиваться от возможных друзей – глуповато.
– Знаешь, – сощурилась медик. – У нас в НИИ байки ходили. Ну и в вирте, если в научные секторы лазать. О спецподразделении.
Типа есть такой корпус, на случай войны и всяких катаклизмов. Сидят по лесам по миру крутые спецы с программой в мозгу – добровольцы, как говорили, но Анька сразу поставила на зомбированных, – и охраняют экологически ценные клочки земли. Когда вот настанет миру жопа, тогда их задача – что-нибудь да сохранить. Чтоб выжившим потом проще было восстанавливаться.
– Хрень какая-то, – высказалась Анька. – Чтоб бабка Машка... Ну, ты ее не видела просто. Она ж двинутая была – «лес охраняет», ага…
Больше они о том не разговаривали всерьез. Разве что так, поржать.
Времени было – года два. Должно было быть четыре, но бунт раньше вспыхнул. Двери хакнули.
Первым делом Анька в город метнулась – хоть и ругалась, а бункер до жути надоел, да и бесполезным стал, если верить технике безопасности. И люди, как оказалось, жили уже. Кто как...
Добравшись до города, Анька через вышку связи вырулила на мать. Поговорили по передатчику, успокоились обе. Анька ее уговорила на подольше в бункере остаться, раз там все спокойно. Обещала связываться каждый месяц, не реже.
Ушла обратно. Что с ней творилось, не знала толком. Только с Медиком переговаривалась время от времени. Рассказывала, что ест, что пьет, как себя чувствует. Не меняется ли...
Не менялась. Ну, разве что щупалец вылез, коротенький, а где – сказать стыдно. Так у других и хуже приключалось, но ничего, держались.
На месте леса Анька нашла пустырь. Глаза горели опять, от пота, под теми же «рифтами», сдохшими наполовину без аккумуляторов, оставшихся в багажнике.
– Слышь... – раздался в наушнике голос Медика. Вообще-то ее Инга звали, но как-то прижилось «Медик». Да и веселее так было. Как будто все еще в вирте, и это нифига не апокалипсис вокруг, а просто новая игрушка про крутых спецназовцев в радиационной зоне.
– Слышь, а ты мне про ту бабку рассказывала – так что? Сохранила она что-нибудь от своего леса?
– Ни хрена.
Она и до того ни деревьев, ни травы не видела. Только лишайники какие-то, да изредка – блядские ползучие кусты. Съела кусок такого однажды – весь день блевала, чуть не сдохла. А Медик тогда ее дурой назвала.
Анька опустилась на землю – вперед, назад, во все стороны одно сплошное ничего, – и вытянула ноги.
– Жа-а-аль, – протянула Медик спустя минуту. Связь работала отвратительно, сигналы ловились от одной еле восстановленной вышкой к другой и не всегда доходили, куда надо. Медик говорила с долгими перебоями. – Неплохо было б растение какое найти. Из нормальных, я имею в виду, из старых. Восстановили б, может, пока еще все тут щупальцами не поросли.
Анька дернулась от упоминания. Может, и стоило рассказать ей... Анька уткнулась взглядом в одну точку, раздумывая.
Стащила «рифты».
Полудохлые, они еще работали – искажали картинку, чтобы не сильно бить по мозгу благостными видами мирового разрушения. Потому Анька их и таскала.
А тут вдруг правду увидеть захотелось. Дернуло.
Рядом с подошвой ее ботинок что-то росло. Что-то мелкое, тонкое и зеленое. Что-то, что «рифты» приняли за мелочь, не стоящую наблюдения.
Анька, внутренне замерев, сфотографировала это на очки, отправила Медику и, обливаясь потом, принялась ждать ответа.
– Что это? – она буквально ощущала, как надрываются вышки, силясь передать взволнованный голос. – Оно живое?! Растение?! Оно похоже на... на…
– Хрен его знает, что это, – сказала Анька и улеглась на живот, глазея на крохотный росток. – Хрен его знает… – вспомнила то слово, которое не знала еще до катастрофы. – Петунья это. Наверное. Высылай там кого поумнее, я посторожу.
В треске надрывающегося передатчика еще можно было различить слова, но Анька не слушала. Запнувшись, добавила:
– Поохраняю.
И молча села ждать.