Яйца? Ужас сдавил мое горло. Я неузнаваемым голосом спросила:
— И сколько их?
— Не меньше сотни, — сказал Олдвилль.
— И сколько осталось до их вылупления?
— Мы не уверены, — сказал сэр Барнаби, — ведь не знаем, когда точно яйца были отложены. Но обычно яйца воронов вылупляются спустя три недели.
— Уже скоро, — слабо сказала я.
— Еще есть время, — Пенебригг поправил очки, пытаясь все уладить. — Через пять или шесть недель птенцы покинут гнездо впервые, пройдут месяца, и они станут взрослыми. Мы думаем, что только тогда у них открываются все силы.
— Не скрывай правду, — сказал сухо Олдвилль. — Мы не знаем ничего о птенцах тенегримов. Может, они вылупятся с уже открытыми силами. Или у них окажется аппетит еще сильнее, чем у взрослых тенегримов. Это будет видно. Но каждый день теперь будет склонять весы в их пользу.
Он был жесток, но говорил честно.
— И я должна воспользоваться шансом сейчас.
Пенебригг посмотрел на меня поверх очков с тревогой.
— Только если ты готова.
— Потому мы и пришли, — сказал сэр Барнаби. — Чтобы понять, готовы ли вы. Если вы нам покажете…
— Конечно, — сказала я.
— Нет, — леди Илейн схватила меня за руку. Я ощущала, как ей не нравится отчитываться перед этими людьми, как она не хотела делиться подробностями с незнакомцами. И я немного ее понимала, ведь и мне было сложно делиться такими личными вещами.
Леди Илейн сказала поверх моей головы сэру Барнаби.
— Она переоценивает себя, бедняжка…
Мое сочувствие к ней пропало.
— Я покажу вам, что умею, — сказала я сэру Барнаби. Я стряхнула руку леди Илейн и запела.
— Нет, — леди Илейн бросилась ко мне. — Ты не должна…
Но песня скрытности уже работала. Я становилась прозрачной и таяла.
— Боже правый, — пробормотал Пенебригг.
Даже Олдвилль был под впечатлением.
— Слабое мерцание… нет, упустил.
Сэр Барнаби сел и взволнованно схватился за трость.
— Нат пытался нас подготовить. Но это невероятно.
— Хватит уже, — сказала крестная.
— О, я еще не закончила, — сказала я, стараясь правильно дышать. Я спела остальные песни, которым она меня научила. Я открыла замки, которые Нат оставил мне для тренировки. Я повернула ключи, не касаясь их. Я разожгла огоньки на свечах, загорелся и факел, огонь вспыхнул ярче. Все, кроме леди Илейн, открыли рты от потрясения.
Олдвилль пришел в себя первым.
— Певчая? — тихо обратился он к воздуху.
— Здесь, — сказала я, стараясь не смеяться, когда Олдвилль попытался отыскать меня взглядом. — У огня.
— Ах, — он все еще не нашел меня, и это его расстроило. — Но ты не спела песню, разрушающую гримуар.
— Как она может петь ее без гримуара? — отметил Пенебригг.
Олдвилль повернулся к моей крестной.
— Песня не сработает на других книгах?
— Конечно, нет, — возмутилась леди Илейн. Ее гнев касался и меня, и Олдвилля. — Гримуар не похож на другие книги. Все это знают.
— А в теории? Вы даже не пробовали? — настаивал Олдвилль.
— Нет, — я отошла от огня с разочарованием. Было неудобно учить песню, не видя ее эффекта. — Но я могу попробовать.
Олдвилль вытащил из кармана книжечку и помахал ею.
— Нет, — рявкнула леди Илейн. — Плохая идея.
— Не вижу, почему, — сказал Олдвилль. — Это глупая книжка, все теории из нее я опроверг. Она идеально подходит.
— Нет, — повторила леди Илейн. — Ты не должна…
Если бы я ждала ее разрешения, то это тянулось бы вечность. Никто не видел меня, я могла делать все, что хочу. Я забрала книгу из руки Олдвилля, убежала от протянутой руки леди Илейн, и песня разрушения полилась из меня.
Она была невероятно сложной, близкой к Дикой магии, с яркими гласными, но я не понимала звуки. Я долго запоминала их и теперь хотела исполнить идеально.
К моему потрясению, чары сработали раньше, чем остальные. Я не успела допеть первую фразу, а книга рассыпалась в моих руках.
Я потрясенно замолчала.
Нат присвистнул.
— Она это сделала!
Леди Илейн широко улыбнулась.
Пенебригг и сэр Барнаби почти танцевали. Даже Олдвилль был рад.
Я слабо улыбнулась, но мыслями осталась с нотами спетой песни. Почему она так странно сработала?
Вопрос отвлек меня, и я забыла правильно дышать. Увидев тень своей руки, я спохватилась и попыталась вернуть магию. Но поздно, моя хватка на чарах скрытности уже ослабла. Вздохнув, я отпустила песню и стала видимой.