природе, к земле. И ты, послушный этому зову, как бы становишься моложе,
чище и сильнее.
Велики чары русского пейзажа, увиденного и прочувствованного истинным
живописцем. Особое качество присуще творчеству Зверькова - удивительно точно
найденное состояние природы. Это умение увидеть его и запечатлеть в
единственный и неподражаемый миг и создает то поразительное ощущение
движения и продленности во времени, которое присуще работам художника. Когда
глядишь на холсты живописца, невольно представляешь себе всю картину
природы, как бы читаешь предысторию рождения этого поистине неповторимого
момента натуры. Для этого надо обладать всем арсеналом мастерства
станковиста и, главное, сочетать необычайную точность колорита, тона с
простором полета фантазии души художника-поэта.
"Радуга" - одно из романтических полотен современной школы нашего
пейзажа. Вполнеба вскинулась самоцветная дуга. Трепетные розовые, зеленые,
фиолетовые, алые цвета переливаются, мерцают, и кажется, что само небо и
земля отдали все свои краски, чтобы горела эта дивная, словно перо сказочной
жар-птицы, радуга. Степь сверкает в лучах заката. Широкая, бескрайняя, она
убегает в бесконечную даль, и слышится, как над необозримыми ее просторами
звучат натянутые струны - драгоценные краски радуги. Некоторые критики видят
в холстах художника некую монотонность, излишнюю сдержанность колорита.
"Радуга" как бы отвечает на эти претензии.
"Летний полдень". Свежесть, тишина растворились в красках пейзажа.
Зверьков не искал в этом мотиве ослепляющих контрастов, не стремился
поразить зрителя богатством палитры. Всегда сдержанный, до предела
собранный, живописец преследовал одну лишь цель - передать неповторимое
состояние пейзажа, пытался выразить то неуловимое качество пленэра, когда
самые яркие локальные красные, зеленые, синие, желтые краски тают в голубом,
серебряном мерцании солнечного света. И это ощущение пленэра, секрет,
открытый импрессионистами, несмотря на кажущуюся доступность - знай добавляй
во все тона голубое, - не так-то прост. Такое дается лишь тем живописцам,
которые до глубины души чувствуют состояние, общий тон в пейзаже, тот
неуловимый валер, когда достаточно лишь в одном мазке допустить фальшь, и
цвет мгновенно становится краской.
- Я родился в Калининской области, бывшей Тверской губернии, как
говорится, тверяк, - рассказывает Зверьков. - Годы детства... Деревня
Нестерове. Река Шостка, глубокая и узкая. Родниковая вода. Мокрый, всегда
влажный берег, зыбкий ковер зелени травы. Лужайки с желтыми лютиками. Мы
мальчишками ставили верши. Приплывали огромные щуки. Вдали крутой бугор,
белая церковка, высокое небо. Вечерний звон... Никогда не забуду песни моей
родины. А наши зимы! Голубые сугробы. Морозы. К избам приходило зверье.
Продуешь в заиндевелом оконце дырочку и видишь: мечутся серо-желтые тени -
волки... Но все это невыразимо далеко. Вспоминаешь как сон. И раннее купание
в ледяной воде, и набеги в чужие сады за яблоками. Сеча, куда ходили по
ягоду. И сегодня запах земляники у меня немедля вызывает образы той
прекрасной поры. Разве забыть русскую осень, полную тихой поэзии, прощальные
крики журавлей! Однажды отец привез из города левитановскую "Золотую осень".
С тех пор она сопровождает меня всю жизнь. Рисовать начал рано. Сперва
копировал картинки из азбуки, а потом начал писать с натуры. Помню, как отец
уже в Твери привел меня к художнику Борисову. Николай Яковлевич долго
рассматривал мои незамысловатые наброски и потом не торопясь сказал отцу.
"Пускай Ефрем побольше рисует с натуры". Я очень внимательно выслушал этот
наказ, ведь Борисов был учеником самого Ильи Ефимовича Репина. Так
состоялось мое "крещение"... Промелькнули годы детства, отрочества, годы
первого узнавания мира и учения, а вме-оте с юностью в мою жизнь вошла
война.
В 1942 году... я отбыл на фронт...
Апрель. Вокзал. Весенний звонкий день. Журчит капель. Вздыхает духовой
оркестр. В красные товарные вагоны грузят коней, повозки. Синие-синие тени
бегут по снегу.
Новый Оскол. Рядом фронт. Отчетливо врезалась в память молодая рощица
на берегу Северского Донца. На солнце сверкала первая зелень берез. Розовели
клены. Вырыли окопы. Тишина. Птичий гомон. Бегут прозрачные солнечные тени.
И вдруг взрыв. Первый снаряд разорвался в лесу. Начался артналет. Бурая
влажная земля встала дыбом. Грохот, треск ломаемых ветвей, стоны. И снова
как ни в чем не бывало запели дрозды, переливчато залились иволги, дробно
застучали дятлы. Мы лежали в окопе. Вокруг ликовала весна. Рядом с окопом
росла красавица верба, ее молодые клейкие листочки чуть не касались моего
лица. С необычайной четкостью я видел каждую жилку листка, каждый сучок на
ветке. Глядел и не мог наглядеться. Ведь с вербой у каждого из нас связано
детство, весна, самое дорогое. Весенний ветер ласково шевелил траву. Желтая
бабочка кружилась над окопом, солнечные зайчики разбежались по земле.
Внезапно мы услышали протяжный, гнусавый вой самолета, пулеметную
очередь. В тот день погиб мой друг сержант Битков. Это случилось под вечер.
Он лежал на мокрой от росы лужайке, его каска валялась в траве, и весенний
теплый ветерок трепал русые, тонкие, шелковистые и мягкие как лен волосы.
Лицо было бескровно, бледно. Вечерний свет мерцал в открытых, уже
потускневших, голубых глазах и чуть золотил пушок усов над черной ямой рта,
открытого в последнем крике... В тот первый мой фронтовой день я с особой,
пронзительной остротой почувствовал беспощадную жестокость войны и
победоносную вечность природы... Мы долго стояли у могилы. В наступившей
тишине где-то в чаще кричала незнакомая птица. Высоко-высоко в небе сквозь
черные персты переплетенных ветвей мерцала первая звезда.
Отгремели салюты Победы. В декабре 1945 года я демобилизовался. Снова
родной Калинин. Через год попадаю в Москву, учусь живописи у Бориса
Владимировича Иогансона. Этот мастер заражал всех нас ощущением пафоса
искусства. В ту пору писал он портрет Зеркаловой и был очень воодушевлен.
Иоган-сон был человеком масштабным, крупным. Потом Су-риковский институт.
Шесть лет упорной учебы, труда. Учителя - Ефанов, Мельников, Нечитайло,
Цыпла-ков... Должен с благодарностью сказать: Цыплаков мне дал очень много.
Писал диплом в Прислонихе, на родине Пластова. Почему? Я вместе учился и
крепко дружил с Николаем Пластовым, сыном замечательного художника Аркадия
Александровича Пластова. На мое счастье, я чем-то показался Аркадию
Александровичу и он считал меня почти вторым сыном.
Пластов оставил в моем сознании глубочайший след. Он научил меня видеть
мир, писать только то, что знаешь, и писать правду. Дружба с Аркадием
Александровичем озарила всю мою жизнь. Я жил в его мастерской, будучи
студентом, и позже не раз проводил лето в Прислонихе, писал этюды. Никогда
не забуду последнюю встречу с ним. 29 апреля 1972 года. Моя мастерская на
Юго-Западе. Пластов приехал поглядеть мои новые пейзажи. Попили чайку.
Договорились, что летом обязательно приеду в Прислониху.
"Приедешь ли? - вдруг промолвил Пластов. - Смотри, ведь время бежит!" И
он по-пластовски горько и мудро усмехнулся.
Разве я знал, что в этих его, для меня последних, словах была страшная