– Давай и ты! – сказали как-то Анну. – Проси духов леса разрешить тебе срубить это дерево.
– А как надо просить? – растерялся Анн.
– Ну… как… Мы все по-разному просим, как отцы нас учили. А ты своими словами проси. Хорошо проси, а не то руки отсохнут.
Главный подождал, пока Анн закончит бормотать себе под нос какую-то невнятицу, а затем громко произнёс:
Батюшка-лес, не шуми, не волнуйся,
Разделись на четыре стороны:
На сторону западную, ветреную,
На сторону восточную, добрую,
Северную, холодную, южную, тёплую –
Пусть меня от всех напастей берегут,
От проказ и лиха стерегут,
Со всех тропинок,
Со всех сухих былинок
Меня не уведут, в овраг не столкнут,
Злому навету не отдадут!
Не таи зла на руку мою и топор,
Рублю не для себя, не тать я, не вор.
– Ну, брат, приступаем! – повеселели углежоги. – Тихо всё, никто не сердится, не пугает нас. В спокойствии лесные хозяева.
Анн огляделся. Лес стоял тихий и светлый. Ему вдруг представилось, каким всё окажется через месяц, самое большее – через два: изрытым, искорёженным, почерневшим. Он тряхнул головой, и морок тут же схлынул.
– А вот если не скажет старшой этих слов, ох и худо может быть, – шепнул ближний к нему углежог.
– А что случится? – также шёпотом спросил Анн.
– Ну… для начала, может, просто топор с топорища слетит. И хорошо, если не в ногу попадёт. Тут уж надо думать. Затем топорище трескается. И если не прекратить рубку, так и вовсе… руки на следующий день деревенеют, а ноги в землю врастают и идти никуда не хотят, перестают слушаться…
– А почему?
– Духи мстят… Мы, когда дерево рубим, потом его сорок дней не трогаем. Только когда духи успокоятся, можно забирать ствол и пережигать. А ещё деревья только комлем вперёд тащим. Если наоборот, то заболеет лесоруб и помрёт…
Одно из удивительных событий случилось в полдень. Бранившиеся мужики вдруг прикусили языки и дальше работали топорами молча. Лишь изредка они обращались друг к другу с непонятной, подчёркнутой вежливостью. Анн не мог понять, что за колдун напустил на них заклятье чистой речи. Однако час спустя «колдовство» растаяло, как мираж, и на лесной поляне вновь послышались солёные выражения.
Секрет словесных метаморфоз оказался простым. «Есть такое поверье, – сказал Франсис Лей, когда день уже подходил к концу, – будто в полдень просыпаются могущественные силы, которые могут исполнить любое пожелание, высказанное в сердцах. И вот пошлёшь ты кого-нибудь подальше или пожелаешь ему сквозь землю провалиться, так ведь и унесёт его злой дух или яму специально для него выкопает…» – «Поэтому лесорубы такими вежливыми становятся?» – «Именно поэтому. Верят». – «Господин Лей, а это правда?» – «Хм…»
Анн не отставал от звездочёта, пока тот не рассердился.
– Помнишь загадку о двух углежогах, которые то ли пойдут умываться, то ли не пойдут?
– Помню, – сказал Анн.
– Так они пойдут или не пойдут?
– Не знаю… Вы же сами сказали…
– Не важно, что сказал я. Или кто-то другой. Дело не в этом.
– А в чём?
– Не стоит отвечать на бессмысленные вопросы.
Глава пятнадцатая
Анн совершает ошибку
Франсис Лей был не вполне прав, когда небрежно отмахнулся от расспросов о верованиях лесных жителей. Звездочёта, впрочем, можно было извинить, потому что в тот момент он увлечённо работал над схемой угольной печи, устройство которой было ему доселе незнакомо.
Вечером все, как обычно, собрались у костра. После трапезы свободные от работы углежоги расположились вокруг огня и, полулёжа на земле, слушали диковинные рассказы звездочёта. Прошлой ночью он вытаскивал из тележки устройство для изучения небесных светил и рассматривал небо, чем несказанно поразил всех. Было жутко интересно, что это за штука такая и зачем он в неё смотрел, прикладывая глаз к какой-то небольшой дырочке. Углежоги подойти к неизвестному устройству не решились.