Звездочёт был в ударе. Он рассказывал о деревьях, которые сами хлопают листьями, и о таких, которые умеют… считать, и о тех, что дают человеку молоко, воду и соль… Последний рассказ вызвал особенный интерес.
– И молоко, и соль? Одно дерево? – не поверили углежоги.
– Да! Если проткнуть его ствол, то выльется ведро чистейшей воды! Как приятно в жару наткнуться на такое чудо!
– А молоко?
– А молоко по древесным жилам течёт! Его долго сцеживать, конечно, но оно того стоит!
– Как коровье? Или козье?
– Гуще обычного молока, – сказал звездочёт. – Если постоит, то превращается в воск. А если сразу его пить, то очень вкусно! Ветку обламываешь, сосуд подставляешь и ждёшь…
– А соль? Она-то откуда?
– А ниоткуда. Надо ветки сжигать, да не все подряд, а только те, что внизу от ствола отходят. И получается солоновато-горькая зола.
– Каких только чудес ни бывает на свете! – сказал главный углежог. Он намеревался продолжить свою мысль, но в этот момент что-то загрохотало и посыпалось в темноте.
Углежоги вскочили на ноги.
– У сарая, – сказал главный, и все побежали туда.
Свет факелов выхватил из темноты фигуру растерянного Анна, стоявшего с топором руках около рассыпавшейся поленницы.
– Вот, – сказал он. – Я хотел дров для костра принести…
Анн в смущении посмотрел на топор, не зная, куда его деть. Подумал и стукнул по широкому пню рядом. Лезвие засело в древесине, а он наклонился и стал заново укладывать рассыпавшийся ряд. Лесные обитатели возмущённо зашептались. Послышались возгласы: «Чародейство! Чародейство!»
Вперёд выступил старшина углежогов.
– Это нечистое место, – сказал он, указывая на сарайчик. – Когда наступает ночь, здесь нельзя находиться. Это берёзовые чурки.
– Да ведь вы же сами их складывали. Я видел! – сказал Анн.
– Днём можно, ночью нельзя.
«Что за чушь!» – хотел было возмутиться Анн, но прикусил язык. Углежоги явно не разделяли его настроения.
– Мальчик мог не знать этого, – подал голос звездочёт.
– Да, мог не знать, – согласился главный. – Однако он уже не мальчик. И должен знать, что только дурак хватает всё подряд, когда ему хочется.
Анну пришлось проглотить оскорбление.
– Я приношу вам свои извинения, – сказал он. – Я не знал того, что знаете вы, и делал всё не со злым умыслом.
– А топор?! – закричали из толпы.
– Что топор?
Анн посмотрел на Франсиса Лея. Звездочёт был мрачен.
– Я снова ошибся? – спросил Анн.
– Ты не просто ошибся. Ты оскорбил владельца этого топора. И пожелал зла ему. Где хозяин? Выйди!
Из толпы вышел черноволосый крепыш. Он был молод, но работал в лесу уже не первый год. Кулаки его сжимались и разжимались в волненье.
– Топор никогда не оставляют в бревне или чурбаке, – сказал он.
– Его даже не ставят к стене, – добавил кто-то. – Только под лавку кладут. Или рядом с изголовьем, если на земле спишь.
– Топор в древесине оставить – лесные духи через него всю силу из хозяина вытянут. Как металл в дереве ржавеет и гниёт, так и хозяин будет дряхлеть и рассыпаться…
«На мгновенье-то всего и оставил, чтобы руки освободить, – подумал Анн, – а они так разволновались…»
– Ведовство, ведовство! – перешёптывались углежоги.
Кто-то сказал, что парень-то сам никакой не колдун – просто дурак, а вот звездочёт, мол, не зря всем зубы заговаривал. Какой из этого мог последовать вывод, предугадать было несложно.
«Даже если я скроюсь от них в лесу, – подумал Анн, – господин Лей и его слуга не смогут последовать за мной. Разве должны они расплачиваться за моё неразумие? Что же делать, что делать?»
– Никто не может брать в руки топор, кроме его хозяина, – мрачно сказал старшина.
Одно лепилось на другое. И сложно было понять, что оказывалось худшим. То, что Анн без спросу схватил нерадиво брошенную чужую вещь, или то, что вытаскивал ставшее «нечистым» дерево из поленницы? Или то, что в смущении воткнул лезвие топора в пень? Действительно, ведовство на ведовстве, одно опаснее другого!