Все снова уселись у огня. Однако настроения потешать публику замысловатыми рассказами у Франсиса Лея уже не было. Звездочёт сидел молча, о чём-то задумавшись. Углежоги стали укладываться спать. Старшина, выбрав момент, подсел к Анну.
– Хорошо ты уделал нашего молодого!
Анн пожал плечами, глядя на пламя. Он уже угадал, что интересует собеседника. Помявшись, старшина сказал наполовину утвердительно:
– Ты же нечасто держал в руках топор, ведь так?
– Так, – согласился Анн.
– И не знал, что за испытание тебя ожидает?
«Сейчас скажу, что не знал, и он опять обвинит меня в каком-нибудь колдовстве», – подумал Анн.
– Так… представлял немного, – уклончиво ответил он.
– Видел раньше? – не унимался углежог.
– Приходилось…
– Странно, – протянул главный, поняв, что ничего не добьётся, – бывалые лесорубы могут так рубить, но чтобы юнец…
– Мальчик многое может, – сказал Франсис Лей.
Анн понял, на что намекал звездочёт, и расстегнул куртку. Несмотря на темень и пляшущий свет, легко было распознать эмблему – три стилизованные горы, прильнувшие друг к другу.
– Могли бы сразу сказать, – покачал головой углежог.
– Для чего? – удивился звездочёт. – Он ведь справился.
– Баралей обидчив.
– Тому на пользу, – рассудил звездочёт, – поймёт, что нет предела совершенству. Будет стараться, станет лучше.
– Хорошо бы так.
Углежог отошёл к своим.
– Укладываемся спать? – спросил Франсис Лей и, не дожидаясь ответа, завернулся в плащ.
В отличие от звездочёта, Анну было совсем не до сна. Напряжение отпустило, но в голове одна за другой бежали мысли, мысли, мысли… Подождав, пока звездочёт заснёт, он поднялся с лежанки и направился к краю леса. «Не отходи», – вспомнились ему слова. Анн усмехнулся. Чего ему бояться? Кого? Надоело оглядываться на других.
Когда за деревьями не стало видно пламени костра, Анн остановился. Удобно устроившись на большом поваленном дереве, он достал из-за пазухи свою свирель. Ласково погладил гладкую поверхность, поднёс к губам. Пальцы пробежали по дырочкам. Полилась чистая, протяжная мелодия.
И виделись ему родные места, дом, Бобровые Ручьи, уголки родного леса, в которых он любил гулять, полянки, с которых смотрел на звёзды. Виделся исток, у которого впервые встретил Учителя. Виделся отец, приезжавший из своих странствий, – запылённый, уставший после дороги, но такой счастливый возвращеньем домой. Мама вставала перед глазами – та, которую он помнил, которая заботилась о нём. Виделась Нель, смешная, бойкая, внимательная к его рассказам и историям. Виделись бескрайние золотые поля к западу от деревни, река, быстрая и холодная, постоялый двор и путники, останавливавшиеся там…
Не существовало по отдельности ни его, ни ночи, ни деревьев вокруг, ни птиц – заснувших и вдруг разбуженных его свирелью, ни лесных зверей, с удивлением прислушивавшихся к льющейся мелодии, ни далёкого лесного ручья, повторявшего его мотив… Всё было одно, и всё было едино…
А потом появились и слова к мелодии. Мелодия вылетала из свирели Анна, из его лёгких, из всего его существа, а слова – летели рядом с нею, и пели их другие уста!
Динь-дон, динь-дон, лети-и-и,
Динь-динь-дон, динь-дон, лети, лети
В тишине, в ночи – к тебе…
И ко мне в мире том,
Чтό вчера, так давно,
Был…
Анн удивился тому, что его мысли обрели звучание, и приписал это волшебству музыки. Закрыв глаза, он играл и слушал. А когда открыл, то увидел рядом с собой те самые два огонька, которые смотрели на него во время испытания.
– Кто ты? – спросил Анн.
– Я Гэл, – ответило странное существо. – Почему ты перестал играть? Ты ведь не боишься меня?
– Я не боюсь, – сказал Анн, – но ты пел мои слова!
– Ну и что?
– Откуда ты узнал их? Они родились у меня только что – в голове, прямо здесь!