– Это что-то значит? – помедлив, спросил Сеиф. Гнев его уступил место любопытству.
– Почему ты отказываешься от яблока? – расстроился Анн. – Мне бы оно точно понравилось. Смотри, какое спелое и сочное!
– Да при чём тут яблоко?! Ты назвал меня прилюдно…
– Но ведь ты же взял у меня уродливого жука?
Сеиф замолчал.
– Я взял его машинально. Просто схватил и всё. Не подумал. А яблоко мне вообще не нужно, я и сам могу нарвать себе столько яблок, сколько захочу.
– Так же и со словами, которые тебя обидели, – сказал Анн. – Ты, не раздумывая, принял их на свой счёт. Яблоко же ты отверг! Подумал и отверг. А слова мои принял. Почему?
Сеиф в восторге щёлкнул пальцами.
– Какая интересная притча! Спасибо! Это Учитель рассказал её тебе?
– Сам в одной книге прочитал. Ты не обижайся, я ведь вообще не о воинском искусстве говорил с Амодио, а об искусстве поэзии.
– Да ладно, – примирительным тоном сказал Сеиф, – обижаться глупо. Ты хоть знаешь, недоумок, что «гардист» – это выше, чем просто «лернат»?
– Знаю, – засмеялся Анн. – Кстати: ты мне предлагаешь не обижаться на слово «недоумок»?
– Ага. У этого Амодио, скажу тебе, стихи дурацкие.
– Другие их хвалят.
– Он же совсем не умеет сочинять! Подражает тем, кого не читают и не декламируют на праздниках.
– Может быть, он не хочет сливаться с толпой?
– Да ладно… Выступать на праздниках – это проверка для поэта! Пусть читает, а слушатели разберутся, кто он есть на самом деле.
Анну вспомнились «потаённые» стихотворения Эллингтона. При королевском дворе гремят другие певцы и стихотворцы, но превосходят ли они сокровенного поэта?
– Если хочешь, – сказал Сеиф, – я тебе принесу пару списков с теми, кто мне нравится. Шелухи в них много, конечно, но золота больше! Сам поймёшь.
– А в искусстве изящных слов ты считаешь себя кем? –поинтересовался Анн.
– Хм… интересно мыслишь, – сказал Сеиф, – я бы себя назвал, пожалуй… «старшим лернатом».
Он посмотрел на Анна и вдруг протянул руку.
– Давай своё яблоко!
И расхохотался.
– Искусство, на мой взгляд, совершенно особенный мир, – сказал Анн, вытаскивая яблоко из кармана и вкладывая в ладонь Сеифа, – если остановишься, если почувствуешь в себе «мастера», то, считай, сразу скатишься к подножью горы, как бы высоко до того ты ни забрался! А если всегда будешь смотреть на себя, как на «лерната», то пойдёшь всё выше и выше. Перед тобой всегда будет что-то, чего ты ещё не достиг, но хочешь достигнуть…
– Это точно ты заметил, – отозвался Сеиф.
Они ещё немного поболтали, потом Сеиф ушёл.
Анн остался сидеть на обрыве. Любуясь степной далью, он думал о том, сколько удивительных событий вместилось в его лето, сколько интересных знакомств! А ведь скоро наступит пора тех самых голых ветвей, о которых говорил Фланк. И к какой «весенней» радости он тогда будет стремиться?
Он учится играть на музыкальных инструментах, пробует сочинять, иногда осмеливается спеть те строки, что особенно глубоко западают ему в душу. И Фланк, и мастер Кон-Тикут, и другие наставники довольны им. Но среди этого бурления жизни – где же его настоящий путь? Где же он сам – настоящий?
– А вот этого никто тебе не скажет, никогда, – негромко сказал Фланк, словно ниоткуда появившись на площадке.
– Только сам?
– Только сам.
– Сложно, Учитель. Мысли путаются и разбегаются.
– Ну, ну, не преувеличивай! – Фланк потрепал его по волосам. – С трудностями ты неплохо справляешься.
– А Вы… видели… слышали наш разговор с Сеифом?
Фланк кивнул.
– Я был неподалёку, вон за той скалой. Ты молодец, очень уверенно вышел из непростого положения.
– Он сильнее меня, – сказал Анн.
– Это не главное. Важно, что ты не хотел его обидеть, когда назвал лернатом. Это так?
– Конечно же, не хотел! Мне просто подумалось в тот момент, что его превосходство над остальными равно его ученичеству перед Вами, Учитель, или перед мастером Кон-Тикутом.