– Да, это особенные люди, – сказал Фланк. – Их не зря называют врачами. Они врут.
– Как врут?! Зачем же люди им верят?
– Вот ты и попался! – снова рассмеялся Фланк. – Слово «врать» – старинное. Оно означает то же, что и «говорить». Только говорить по-особенному…
– Находить настоящие имена?
– Именно так! Говорить не просто то, что на ум взбредёт, а прикасаясь к потаённым вещам и смыслам. «Врать» – «врач». Тот, кто умеет говорить, обращаясь напрямую к болезни. Он овладевает ею и велит уйти из больного человека. Это непросто.
– Тогда ему не нужны никакие травы и коренья? Он лечит словами?
– Не уверен, – сказал Фланк. – Подумай сам: если ты съел горячий суп и тебе сделалось хорошо, неужели ты откажешься от сладкого десерта? От спелых вишен? От сочного яблока? Они тоже пойдут тебе на пользу. Так и врач: травяным отваром он может снять у больного жар, но особенными словами он изгонит из организма главное – причину этого жара.
– Кажется, понимаю. Они очень хорошие люди.
Другим умением, которое Фланк передавал Анну, было искусство проникновения. Встречая в окрестностях Школы незнакомых людей, Анн учился беседовать с ними. Одни откликались весьма неохотно, подозрительно поглядывая на старика и его юного спутника. Им было неясно, какого отношения к себе требовали эти двое, с грамотной речью, но одетые очень просто. Другие же, напротив, оказывались людьми радушными и открытыми. Они приглашали разделить с ними нехитрую трапезу, рассказывали всякие забавные истории, случавшиеся в пути, и ждали такой же открытости от новых знакомцев, при этом вовсе не думая использовать её к своей выгоде.
– Помнишь тех купцов, что подвозили тебя в Лебединый Стан? – спросил как-то Фланк. – Как они общались с тобой?
– Очень вежливо, – подумав, сказал Анн. – Я ни разу не слышал, чтобы они бранились между собой. Приятные люди, не грубияны.
– Действительно, было бы таких на свете побольше! – с притворной иронией сказал Фланк.
Анну вспомнилась грабительская сумма, затребованная главным караванщиком за безопасный проезд через страшные овраги. Они действительно были вежливыми людьми, эти купцы…
А углежоги! Сначала едва не растерзали гостей, заподозрив их в каком-то глупом желании заколдовать топор, зато потом как ни в чём не бывало делились с ними трапезой. Постоянно сыпали грязными словами, однако добровольно и безо всякой платы помогли перебраться через страшные овраги на римонскую сторону.
Чьи же слова были фальшивыми? Почему?
По воле Фланка Анн настойчиво вслушивался в мир вокруг себя. Он слушал даже то, что не понимал пока. После мелодичных песен из деревушек, близких к Римону, наступал черёд страшных бывальщин, рассказываемых у дорожного костра на тракте, затем – пьяных песен-криков трактирных гуляк… «Если ты станешь слушать только то, что тебе по душе, – говорил Фланк, – ты незаметно для себя соорудишь маленький домик и уютно устроишься в нём. У тебя будет очаг, на котором булькает вкусная похлёбка и шкворчит ароматное мясо. Будет спаленка с мягкой постелью. Возможно, даже гостиная с красивыми стульями и круглым столом для немногих друзей. А настоящая жизнь останется за окном. Ты станешь жить в крохотном мирке, а большой мир просто забудет о тебе. И более уже не откроется тебе никакими своими красками и звуками, радостями и горестями, потому что он не открывается трусам, а ты ведь начнёшь бояться его. Он никогда не вместится в твой маленький, уютный домик. Так, значит, ну его, ну этот неудобный большой мир? Сперва удивишься такому вопросу, а затем и скажешь: и правда, ну его…»
– Я знаю таких, – соглашался Анн, – у нас в Берёзовом Доле я встречал тех, кто всю свою жизнь проводят в одном доме.
– А ты бы хотел так?
– Нет, Учитель, – сказал он, – я бы не выдержал этого однообразия. Пусть я не стану землемером, как мой отец, но…
– Тогда открой своё сердце миру вокруг.
– А если мне что-то не нравится в нём?
– Тогда не принимай это, – серьёзно сказал Фланк, – но старайся понять. А иначе окажешься в маленьком домике.