Глава вторая
Школу посещает знаменитый г-н Летуан
Обычные слова по-разному звучали в устах торговцев на римонском рынке, в шуточных перебранках с крестьянскими девушками, работавшими в полях. Даже непроизнесённые, они были не похожи друг на друга. В одних книгах слышалось бормотание скучного, пожилого зануды, а в других раздавался смех задорного школяра. Беззвучные голоса из прошлого заполняли собой всё пространство библиотеки! Казалось, что они возникают совсем рядом, что стоит обернуться – и увидишь говорящего.
Впрочем, не один Анн перелистывал старинные манускрипты. Некоторые из учеников, вдохновившись книгами, присылаемыми Фланку из столицы, сами начали сочинять. Когда выдавалось свободное время, они собирались вместе и читали свои творения вслух. Даже воинственный Сеиф увлёкся сочинительством.
Анн тоже стал посещать общество стихотворцев.
По обыкновению, он скромно сидел и слушал, оставаясь в стороне от жарких споров, то и дело вспыхивавших между «поэтами». Например, толстяк Хилад преуморительно рифмовал «любовь» и «морковь», и это были не единственные подобные рифмы. «Помидор» сочетался у него с походом на «задний двор», то есть на огород, а «сочный баклажан» сопутствовал дорогому гостю, который наслаждался радушием хозяина, будучи уже изрядно «сыт и пьян».
– А что прикажете?! – восклицал жизнерадостный Хилад. – Вот когда у меня в трапезной будет сидеть великое множество народу, а я прочитаю им парочку стихов, то посмотрим ещё, к кому они пойдут в следующий раз! Не к соседу-трактирщику, а ко мне!
– Это почему? – подначивал Хилада сосед.
– Да как же ты не понимаешь, дурья твоя башка?! – начинал горячиться толстяк. – Человеку хочется кушать в душевной, приятной атмосфере! Я сделаю так, чтобы у моих посетителей и тело было сыто, и душа пела!
Тогда Хилада с самым серьёзным видом спрашивали:
– Да как же у твоих гостей душа от слова «помидор» запоёт?
Толстяк багровел от возмущенья и давал суровую отповедь скептику. Затем… Затем до него доходило, что всё это – лишь шутки, что никто в действительности не смеётся над его опусами. Хиладу не раз говорили: «Хилад, ты снова сочинил стихи, после которых у нас текут слюнки, а до трапезы ещё далеко!» И он тогда счастливо улыбался. Будущий ресторатор всегда думал о еде. А в этом случае и рифма «дело такое» – «чудо-жаркое» вполне годилась. Она замечательно возбуждала аппетит.
Стройный юноша Серениус писал, напротив, очень серьёзные стихи. Такие серьёзные, что у Анна дух захватывало. В каждой из его выверенных строк всегда насчитывалось по тринадцать или четырнадцать слогов. Вся необузданность, взвихренность окружающего мира угасала в его метрах, как штормовые волны рано или поздно превращаются в спокойную, зеркальную гладь.
Основательные конструкции Серениуса, как ни странно, часто приходились по вкусу публике. Подкупало незыблемое спокойствие автора. Его и в прочих делах мало что могло надолго вывести из себя. Серениус, сталкиваясь с проблемой, всегда только пожимал плечами и особенным образом закрывал глаза, словно говоря: я подумаю над тем, как решить её. Анн часто задавался вопросом: «Каждого из нас Фланк ведёт к чему-то особенному, каждому помогает услышать настоящее в себе. А что за настоящее у Серениуса? Что за будущее? Может, его ждёт служба в королевской канцелярии, где нужны подобная обстоятельность, неспешность в мыслях и словах? Или родители присмотрели для сына что-то другое, но столь же ответственное и почётное?»
Кем были родители Серениуса, Анн не знал. Наверное, уважаемыми людьми. Что-то такое чувствовалось в мальчике.
Те ученики, кто был постарше, сочиняли о любви. Читали такие стихотворения после долгих уговоров, неимоверно стесняясь и опуская глаза. А прочитав, с вызовом смотрели на остальных: не смеются ли? Нет, никто не смеялся.
Анн тоже пробовал писать. Однако удивительное дело: его язык словно немел, когда он пытался рассказать о своих чувствах! Фразы выходили корявые, нескладные. Слова шатались в них, спотыкались друг о друга, мешали одно другому. Написанные стихотворения нравились своему создателю самое большее пару месяцев. Потом Анн перечитывал написанное и недоумевал: почему он сразу не почувствовал, что всё – плохо, слабо?