– Почему? Что-то изменилось?
– Не знаю…
– Как можно не знать, чего ты хочешь?!
– Что-то переменилось во мне.
Ясна кивнула понимающе.
– Я тоже сначала могу хотеть одного, а потом другого… Сама не понимаю, как всё происходит.
Ясна поёжилась. «Мурашки от вечерней прохлады», – смеясь, сказала она, и тогда Анн, осмелившись, набросил ей на плечи свою куртку. А затем, расхрабрившись, и вовсе обнял. И ничего страшного не произошло, девушка не отстранилась.
– Все люди как-то представляют завтрашний день! Вот Йоко будет охотником. Он уже сейчас лучший среди молодых. А Теулис давно помогает своему отцу выделывать шкуры. А Харсей хорошо разбирается в плодовых деревьях. Будет смотрителем сада…
Анн ничего не ответил.
– Эй, ты чего замолчал?! – удивилась девушка. – Ты странный. Замолкаешь непонятно, а я гадаю: вдруг ты обиделся?
– Тебе нравится Йоко? – вырвалось у Анна.
Ясна расхохоталась.
– А что? Он хороший парень. Ради меня готов на всё. Я не знаю, конечно, как на самом деле, но он клянётся, что так и есть… Эй, ты руку не убирай, мне же холодно!
Анн уже и не знал, огорчаться ему или радоваться, однако снова обнял Ясну за плечи. Девушка довольно улыбнулась.
– Ну, так о чём ты мне рассказывал?
– Раньше я точно знал, чего хочу. Думал: вот, стану охранником, как тот человек, которого видел в римонской таверне. Буду защищать справедливость. А потом мир сделался больше. И всё переменилось. Понимаешь меня?
Ясна покачала головой:
– Не совсем.
– Как бы тебе объяснить… Когда ты живёшь в родительском доме, думаешь, что всё так и будет, навсегда будет. А потом жизнь вдруг несёт тебя куда-то… И всё – новое. И огромное. И всё меняется. Даже прежняя обида на несправедливость исчезает, потому что в новом мире и несправедливость делается другой…
– Точно! – воскликнула девушка. – Вдруг от тебя все начинают чего-то требовать, чего-то добиваться. И ты вроде бы тоже этого хочешь, но при этом думаешь, а так ли уж тебе самой это надо… В общем, я запуталась!
Анн не стал уточнять детали. Любому понятно, что Йоко, наверное, делал ей предложение, что мать девушки замучила её невинными вопросами, не отдала ли она кому-то своё сердце, не сходить ли к свахе, не думает ли она о своём возрасте…
– Прочитать бы такую книгу, в которой можно было ответы сразу на все свои вопросы найти! – сказал он.
– Ты умеешь читать? Здорово! – восхитилась Ясна. – А меня не учили. Незачем, сказали. От книг, мол, одни мечтанья проистекают.
– Книги не ерунда, – возразил Анн.
– Для нас, девушек, точно помеха. Если бы я вместо молотьбы залезала на сеновал с книжкой в руках, хорошо было бы? Да меня бы родители на хлеб и воду посадили…
– Так жестоко? Ну, я не знаю…
– Да точно тебе говорю: прибили бы!
– Я о другом хотел сказать. В родной деревне у меня ведь жизнь точно не сложится. Уеду куда-нибудь.
– А как же мама, дом, где ты вырос?
– Не знаю… По маме скучаю очень. Учитель говорит, что всё у неё хорошо.
– Я вот не представляю, что могла бы жить ещё где-то. Тут всё такое родное, знакомое, неопасное.
– Знаешь, с недавних пор я испытываю странное чувство.
– Какое?
– Будто Берёзовый Дол вовсе не мой родной дом. Хороший, привычный, уютный, но – не родной. Скажи, как такое может быть? Разве это не глупость?
– Извини, конечно, но мне кажется, что в своей «школе» ты переучился, – сказала Ясна. – Если дом – родной, то как он может оказаться неродным?
Ясна поднялась на ноги и стряхнула с сарафана прицепившиеся травинки. Анн поднялся вслед за ней.
– Мы прошлым летом поспорили с подружками: у кого память лучше? И одна предложила описать наши дома. Вот как подумаешь, что в том сложного: стены, окна, крыша?.. А потом начинаешь вспоминать, какой узор на оконных занавесках, что за цвет у коврика перед порогом, поскрипывают ли половицы в сенцах…
– А коврик у нас был зеленоватым, камышовым, – отозвался Анн. – Зеленоватым, потому что камыш срезали в середине лета. А если бы в конце, то он был бы жёлтым. И занавески на окнах помню, на каждой задорные петухи вышиты. Сведёшь их вместе, так кажется, что петухи клюют друг друга.