Он замолчал, ожидая дальнейших вопросов.
– Однажды в своей жизни я слышал что-то подобное, – задумчиво сказал старик. – Молодой человек, на которого Вы удивительно похожи, мечтал раскинуть руки и полететь далеко-далеко. Все молодые люди мечтают об этом. Чаще всего их мечты так и остаются мечтами.
Господин Летуан грустно улыбнулся и продекламировал:
Переливы неба, отражённые в лужах
После дождя навевают тревогу.
Мечтать о чём-то несбыточном – нужно,
И нужно, чтоб сердце звало в дорогу…
Он развёл руками:
– А дальше позабыл. Увы, годы сказываются…
– Если позволите, я продолжу, – сказал Анн.
…И ваши глаза, спокойные гавани,
Вдруг станут жадными: так взыскуют
Голубые – протяжного севера, пламени,
А карие – ищут тоску степную…
Это было стихотворение из отцовской книги.
– Именно так! Спасибо! – поблагодарил господин Летуан. – Именно с такой интонацией. Он сам их так читал. Автор был замечательным человеком. Если бы не…
Фланк неожиданно закашлялся. Знаками он показал, что подавился кусочком печенья, и попросил воды. Затем, когда суматоха улеглась, сказал:
– Анн, наверное, с нетерпением ждёт, чтобы мы поговорили о его стихах.
– Отнюдь нет, что Вы! – воскликнул Анн. – Господину Летуану вряд ли понравятся мои стихи.
– Долой напускную вежливость, – буркнул недовольно гость. – Если это страх, то страх обоснованный.
Анн замер.
– Я прочитал то, что Вы сочинили, и честно скажу: написано это плохо. И вот почему…
Старик принялся за разбор.
Глава третья
Анн узнаёт имя автора стихов
Раздосадованный и огорчённый, Анн отправился на своё любимое место в скалах и долго сидел там, глядя на закатную реку, на игру красок в облаках. Вечерние голоса и звуки затихали, вместо них воздух наполнился неясным шумом ветра, шорохами, слабыми всплесками на воде. Земной мир погас и уменьшился в размерах, зато, если поднять голову, можно было оказаться совсем в иных пространствах – глубоких, звёздных, бесконечных. Где-то там жили его слова. Настоящие строчки. Те, которые рождаются до человека и остаются после его ухода в Вечные поля.
«Вы думаете, что вот это переживёт Вас, юноша? Я бы назвал это изрядным заблужденьем. Эти вирши позабудут спустя час после того, как Вы прочтёте их кому-нибудь…»
«А это стихотворенье, скажите: о чём? Вы затрудняетесь объяснить написанное простыми словами? Странно. Я потому и говорю о «простых» словах, что здесь мало что можно понять. Будто бы Вы задались целью запутать своего читателя, а в результате запутались сами… Так о чём же Вы собирались сказать нам?..»
«Вы думаете, что это – рифма? Нет, смею Вам заметить, рифма – это нечто другое. Да, да, конечно, великий Корион часто прибегал к так называемой неточной рифме, однако у него рифма всё же оставалась рифмой. А у Вас, юноша, здесь не рифма, а отчаянная попытка спасти положение, насильственное привязывание одного слова к другому. Почему насильственное? Да потому что оно не к месту, а если это слово выбросить, вся строка разрушится…»
«Хорошие строки… Если не знать ту же «Лилию долин» Кориона… И после него Вы можете утверждать, что написали нечто новое, особенное? Говорите, что не читали? А надо бы! Копия никогда не окажется лучше оригинала…»
Анн сидел на скале, обхватив руками колени, пока холод не стал всё настойчивее прокрадываться под лёгкую одежду. Тогда Анн встал и сделал несколько разминочных упражнений, чтобы согреться. Потом снова устремил свой взгляд на реку.
Его душа летела вдаль над лунными бликами на воде и впитывала в себя и ночную сырость земли, и переливы серебристо-лилового пространства с чёрными прожилками прибрежных деревьев, и внезапные крики ночных птиц. Анн легко растворялся во всём этом, делался частью большого мира, покидая прежнее человеческое бытие и сам, словно река, переливаясь в иное состояние жизни. Почему же его настоящие слова продолжали жить где-то отдельно от него?