– Может быть, в этом и состоял замысел?
«Вот почему первая страница была безжалостно вырвана из моей книги», – подумал Анн. А потом вспомнил и непонятную «занятость» своей матери, вечно уходившей в хлопоты по дому, когда он подступал к ней с расспросами.
– Я благодарю Вас, уважаемый господин Летуан, – сказал он, поклонившись, – знание имени Эллингтона – великая честь для меня, но я понимаю, что это знание должно оставаться тайным.
– Вы умный юноша, – отвечал ему старик. – Не сомневаюсь, что в своё время многое, очень многое переменится на свете.
– Это время ещё должно прийти, – весомо добавил Фланк. – Лишняя спешка только повредит.
Гость Фланка поднялся из кресла и обратился к Анну:
– У меня к Вам небольшая просьба. Позволите?
– Конечно! – ответил удивлённый Анн.
– Вы не могли бы дать мне на ночь свою книгу? Мне бы хотелось освежить в памяти строки Эллингтона.
Глава четвёртая
Мысли и сомнения
Анн почти не сомкнул глаз в ту ночь. Перед его внутренним взором проносились фантастические видения жизни и смерти молодого столичного поэта. А ещё вспоминалось, как Орнелий Бюсси дрогнувшими руками принимает от него, Анна, старую книгу, как бережно проводит ладонью по обложке, прежде чем раскрыть её, как весь уходит в чтение. Рисовались в воображении неведомые злодеи, погубившие Эллингтона, хотелось отыскать и покарать их…
Рассказ Орнелия Бюсси оставил множество вопросов. Когда всё случилось: десять, двадцать лет назад, ещё раньше? Были ли у Эллингтона жена, родители, близкие? Куда они делись? Что за крамольные стихи он написал и сохранились ли они? В принадлежавшей ему книге Анн не находил никаких опасных строчек. Наконец, кого мог подозревать Орнелий Бюсси? Кто знает, по каким дорогам суждено идти в будущем Анну и не встретит ли он на своём пути гонителей поэта?!
И ещё один вопрос вертелся в голове у Анна. Какую роль в событиях прошлого играл сам Фланк? Он тоже знал Эллингтона, в этом Анн мог бы поклясться много-много раз! Почему он уехал из столицы, променяв Красный Город на римонское захолустье? Не был ли он одним из тех, кто побоялся вступиться за своего друга?
Анн даже испугался. Знаменитый Фланк, его любимый Учитель, не мог так поступить! Однако почему он не пытался разыскать убийц? Необыкновенный человек, он жил очень скромно. Не хотел привлекать к себе лишнего внимания? Но ведь всё равно Школа Фланка пользовалась большой славой и никак не походила на тайное убежище!
Даже на утренних занятиях у мастера Кон-Тикута Анн не мог выйти из своей задумчивости. «А вот если бы что-то случилось с самим Фланком, встал бы мастер Кон-Тикут на тропу войны за главу Школы? – думал он. – А если бы что-то случилось с одним из учеников? И верна ли всё-таки легенда – будто всех новичков в первом странствии незримо сопровождает один из мастеров?»
Наконец мастер Кон-Тикут подошёл к нему и поинтересовался, что случилось.
Анн неопределённо помахал рукой.
Мастер внимательно посмотрел на него и сказал:
– Давай-ка ты позанимаешься сегодня самостоятельно. Иначе количество твоих синяков станет слишком огорчать меня. Ступай за шариками и поработай с ними.
Анну стало стыдно. Он беззастенчиво продемонстрировал, как в одну минуту все старания наставника могут оказаться бесполезными. Нельзя позволять страхам и дурным мыслям овладевать собой! Никак нельзя, потому что ты становишься только слабее, лелея и пестуя свой страх. Как одна ложка дёгтя портит целый бочонок мёда, так и одна дурная мысль вредит множеству добрых мыслей!
Анн огорчённо отправился за стеклянными шариками.
Это было полезное упражнение. Сидя в свободной позиции, требовалось сосредоточиться на одном шарике, словно проникая в него, становясь им. Затем следовало положить рядом второй шарик и сосредоточиться на нём, затем третий… седьмой… девятый… Трудность заключалась в том, чтобы не замечать все остальные шарики. Анн чувствовал, как изменяется при этом ход времени. Долгое превращалось в краткое, краткое становилось протяжённым. Мастер Кон-Тикут иногда говаривал: «Обычный год представляется слишком долгим сроком, хотя он пролетает так незаметно».
Слова мастера вернули ему внутреннее равновесие. Разве имеет он дерзостное право считать, будто Фланк позабыл свой долг друга? Ведь что значат для истины пролетевшие десять, двадцать лет? Только глупец всегда спешит.