— Раз грозится расправиться, значит, знает, где он! Это нам и нужно... Где живет Емельян, не знаешь?
— Да где ему жить... У них с Иваном по полдома было. Когда Емельяна осудили, то имущество не конфисковали — пожалели жену с малыми детьми. Она из хорошей трудовой семьи... Значит, пойди на улицу Зеленую. В самом начале по правой стороне и будет их дом. Там спросишь, — все Дробовниковых укажут. Отличились... Каждый, конечно, по-своему.
— Завтра с утра нагряну к нему, — Борисов посмотрел на часы: — Ого! Без малого одиннадцать! Пора нам восвояси, Игорь Трофимович. Спасибо, как говорится, за хлеб-соль, а еще больше — за приятную беседу.
— Получилось, что приятное совместили с полезным, — пошутил Климов, провожая гостей до двери.
— Намек на Сомова? Верно... Ну, бывай...
15
Перед Борисовым сидел Емельян Дробовников — сухой, морщинистый старик, которому можно было дать лет шестьдесят пять, а был он всего на год старше своего брата Ивана. В углу под потемневшим ликом божьей матери теплилась лампада. В доме пахло свежими пирогами с мясом, и, должно быть, от этого запаха Емельян недовольно кривился.
«Постится, наверное», — подумал Борисов.
Емельян то и дело кашлял и, чувствуя от этого неловкость, пояснил, поглаживая руками красных петухов, вышитых на скатерти:
— Схлопотал бронхит... Пожизненный... В тундре этой проклятой...
— Так вы говорите, Сомова не встречали с сорок третьего года? — возвратился Борисов к начатому разговору.
— Не встречал, изверга, — отрицательно потряс головой Емельян.
— Как же вы его можете «изрубить на куски»?
— А очень даже просто. Вот немного одужаю и разыщу. Каждый год, как придет лето, так и собираюсь...
— Просто все у вас, Емельян Федорович: найду... изрублю...
— А чего там... Спочатку съезжу к Микшину, возьму его за жабры — он и скажет, подлец, где Сомов.
Борисову надоели экивоки Емельяна.
— Вот что, Дробовников, давайте кончать этот беспредметный разговор. Кто такой Микшин? Откуда его знаете? Откуда он знает Сомова? Всё — начистоту... или...
Лицо Емельяна вытянулось.
— Ясно, ясно, товарищ начальник, — засуетился он. — Значит, так. В сорок третьем меня загнали в тундру, как я уже сказал. По такому же делу был осужден и Микшин — он тоже был полицаем, только в Ростове. Ну, когда сидели мы, то сидели порознь, в разных лагерях. А когда отбыли срок и по вольному найму устроились на шахту, тогда, стало быть, познакомились — вроде как земляки... Ну, друг другу свое житье-бытье рассказывали. Он намного моложе меня, так все об жизни, о подходе к ней мое особое мнение хотел знать, то есть, как все это разумею я, как старший товарищ. Один раз договорились мы с ним сходить на озерко рыбки половить, а он не пришел. Явился на другой день и говорит: «Извини, дядя Емельян, что подвел тебя... Пришел ко мне старый знакомый прощаться. Неловко было отказать — выпили, посидели». — «Кто такой?» — спрашиваю. — «А Виктор Сомов», — отвечает. Я аж подскочил: «Да ты что, — говорю, — раньше-то молчал, что он здесь? Я бы его порешил, гада». — «Потому, говорит, и молчал, что кровопролития допустить не хотел. Не стоит он того, дядя Емельян, чтобы остаться вам здесь навечно». И как я ни добивался узнать, куда Сомов уехал, Микшин не сказал. Пробыли мы там еще какое-то время и разъехались. Я сюда, а Микшин — к себе домой, в Челябинск.
— Как зовут Микшина?
— Зовут Сашкой, А вот по батюшке — не помню.
— Ну ладно, Емельян Федорович, а откуда Микшин знает Сомова?
— Вот уж не знаю. Я так понял, что с самого Ростова вроде.
— А вы откуда знаете?
— Я? А по Краснодару... Когда был в полиции — и узнал...
— В одной команде были, что ли?
— Зачем? Я сам по себе. Он сам по себе, в своем заведении. Стало быть, при гестапо.
— А все же? Точнее. Часто встречались? Почему в его лице нажили себе врага?
— За одну встречу и нажил. А дело было так. Захватил я с товарищем на толкучке с десяток баб, чтобы, значит, в Германию их отправили. Приказ такой был — на базаре брать... Привели в полицию, а старший мне и говорит: «Вот такое дело, Емельян. Поведешь троих в гестапо, сдашь там их Виктору Сомову. Значит, требуют прислать как заложниц». Привел я баб, а мне велели вести их во двор; там халупа стоит, и в ней Сомов, значит, сидит. Захожу: играют в карты четыре человека. Доложил, зачем пришел. Ну, Сомов велел одному игроку отвести баб, куда следует, и ко мне: «Давай перекинемся в картишки, пока партнер вернется». Я согласился. Не успел оглянуться, как враз все деньги, что при мне были, проиграл. Ставить больше нечего, я и поднялся. «А что это у тебя в платке завернуто?» — спрашивает Сомов. А я, товарищ начальник, грех на душу взял: отобрал по дороге у бабы сапоги, продавать она их на толчок носила. Известное дело, ничего ей больше не продавать, потому как в заложницы угодила... Отвечаю Сомову: «Сапоги!» «Ставь, говорит, их на кон». — «Нет, сапоги ни в жисть не поставлю. Сделай милость, отпусти. Вот и игрок вернулся», — взмолился я. «Нет, поставишь сапожки!» — кричит Сомов. И так спокойно взял у меня с колен сверток, развернул и поставил сапоги под свою табуретку.