— Да, получается, что материалов много, а зацепиться все-таки не за что, — поморщился Ларионов. — Был такой, да сплыл.
— Но я думаю, что теперь, после убийства Лунина, упоминание Псарева о его встрече со Ставинским приобретает иной смысл. Ставинский, очевидно, был уверен, что все обошлось. Но вот, оказывается, его жертва живет, а об этом он даже не знал. Он мог при встрече пройти мимо, мог бы сидеть с ней за одним столом в столовой, ехать рядом в трамвае и не подозревать, что Лунин остановит первого встречного милиционера и разоблачит его. Но как Ставинский узнал о показаниях Лунина в Краснодаре? Нелепо предположить, что он сам был там.
— А не кажется ли вам, Глеб Андреевич, что Ставинский узнал об этом просто случайно? — спросил Ларионов, закуривая. — Маловероятно, что на процесс он послал своего представителя, чтобы тот прослушал все, что там говорилось, — ведь попасть в зал суда было не так-то просто. Утечка информации в ходе следствия исключается, так ведь?
— Само собой разумеется.
— В общем, как бы там ни было, а Ставинский узнал и сделал свое дело.
— Он или Сомов... В Краснодаре я узнал, что некий Александр Микшин, бывший полицай, отсидевший десять лет, а ныне живущий в Челябинске, знает, где искать Сомова. Я связался с Челябинским управлением и попросил разыскать Микшина и доставить его самолетом сюда.
— Вот видите, сдвинулось дело с мертвой точки... Да, Москалев просил вас зайти. Он получил материалы из Харькова.
— Разрешите идти, товарищ генерал?
— Идите. Желаю успеха.
Перед отъездом в Краснодар Борисов поручил майору Москалеву связаться с Харьковским областным управлением, чтобы там уточнили некоторые детали биографии Мартового и его родственника Пилипенко. Сам же Москалев должен был съездить в Подольск и в Военном архиве получить все данные на рядового Мартового. Хотя поверхностная аттестация Мартового, данная Тарасюком, была положительной, Борисов все же решил его проверить.
Из сообщения харьковских чекистов следовало, что Мартовой в течение последнего месяца ежедневно находился на работе полный рабочий день. В четверг, шестого февраля, в день убийства Лунина, присутствовал на профсоюзном собрании в СМУ. Полнейшее алиби. Из Харькова была прислана фотокопия его военного билета. Все сходилось с данными, имеющимися в Военном архиве.
Мартовой был на фронте с первых дней войны. Уже в Польше попал в плен. Плен — немногим больше месяца. Потом сражался в рядах югославских партизан... И, наконец, опять регулярная армия. Демобилизация в июле сорок пятого года. Номера частей, в которых служил до плена, — записи, очевидно, сделаны в конце войны со слов Мартового, — полностью сходятся с архивными данными. Вот только фото на билете... Тонкий нос, большие глаза. Портрет, данный Луниным, подходил к этому лицу.