— Вот и надо выяснить. Возможно, и не он.
Вошла секретарша:
— Ушакова на работе нет: он уже второй день на больничном.
— Вот как! — Лобанов поднял брови. — Ладно. Спасибо. Нам больше ничего не нужно. Дело не спешное, пусть выздоравливает.
На улице он сказал:
— Идите, ребята, к машине, а я сбегаю в милицию. Она здесь, рядом.
К машине Лобанов подошел в сопровождении сержанта милиции.
— Значит, действуем таким образом... — Лобанов изложил свой план. — А ты, Гриша, поставь машину на углу улицы Чапаева, чтобы просматривалась Комсомольская, и жди нас там, — приказал он шоферу. — Мы пойдем пешком.
Через несколько минут они уже всходили на крыльцо ушаковского дома. Милиционер постучал.
Дверь открыл Ушаков. При виде участкового и двух штатских, которых он принял за дружинников, почтительно посторонился. Он продолжал беспечно жевать, уверенный в том, что вот сейчас ему будут пенять за то, что перед двором на тротуаре не расчищен снег, — такое уже случалось. «Да что я, один во дворе? Не иначе — домком пожаловалась. Ух, змея!.. Оштрафуют, факт. А я же на больничном»...
Ушаков был в полосатой рубашке и линялом джемпере с короткими рукавами, заштопанными на локтях. Брюки заправлены в толстые шерстяные носки. Обуви на его ногах не было.
— Проходите, пожалуйста. Чем обязан?
На столе стояла тарелка с дымящимся супом, рядом надкушенный ломоть хлеба и большая чашка молока.
— Ушаков? — спросил участковый.
— Да, Ушаков.
— Дайте мне домовую книгу и ваш паспорт.
— Сейчас найду. Садитесь, товарищи.
Ушаков пошел в другую комнату. Следом за ним прошли милиционер и штатские. Ушаков заволновался. Он понял, что это не просто бесцеремонность — войти в другую комнату без надобности, без приглашения... «Что же это значит? Интересуются, какой образ жизни веду после заключения? А если нет? Неужели?..» — Он забыл, что ему нужно сделать. — «Да, домовую книгу, паспорт»...
Ушаков выдвигал комодные ящики. Он чувствовал на себе пристальный взгляд людей, пришедших с милиционером. Мысли, словно раскаленные спицы, пронзали мозг. «Узнали? Нет, это невозможно — оказаться в их руках! Бежать! Бежать! Скрыться, и тогда можно все обдумать»...
Наконец, он нашел книгу, выпрямился, поднял на участкового глаза и, убедившись, что тот нисколько не удивлен выражением его помертвевшего, в крупных каплях пота лица, — сам не зная почему, сказал:
— Я понял, зачем вы пришли.
Сказал и сам испугался, что проговорился; но тотчас сообразил, что еще не выдал себя, что в его словах еще не было никакого признания.
— Зачем же, по-вашему? — спросил Лобанов.
Ушаков молчал.
— Зачем же, гражданин Сомов? — с нажимом на фамилию опросил Лобанов.
Ушаков тяжело опустился на стул, бессмысленно уставился на Лобанова. Затем он взъерошил волосы и с неожиданно вспыхнувшей истеричной веселостью стукнул кулаком по колену:
— Нашли-таки... Нашли! Шлепнут меня, да?
— Это дело суда. Одевайтесь, Сомов, поедете с нами, — приказал Лобанов. — Скоренько собирайтесь.
— А у меня грипп. Температура... Разрешите хоть суп доесть.
— И у вас не пропал аппетит? — усмехнулся Лобанов. — Не ломайте комедию! Собирайтесь!
— Сволочи! — взвизгнул Сомов и, с силой оттолкнув участкового, ринулся к двери. Лобанов подставил ему ногу, но Сомов ловко перепрыгнул через нее, выскочил в сени...
Он спрыгнул с крыльца, подскочил к забору, рванул доску и побежал по чужому двору. Страх гнал его быстрее возможного. Погоня не отставала, но и не настигала. Вот он свернул за угол, к реке Самарке. Босой, с окровавленными ногами, выбежал на лед. Преследователи уже слышали его надсадный хрип. Сомов оглянулся, круто повернул в сторону и, подбежав к проруби, остановился.
— Обезумел, подлец, — сказал Лобанов.
Сомов забегал вокруг проруби, не зная, на что решиться.
— Стой! Куда прешь, дурак! Утонешь! — закричал Лобанов.
И тогда Сомов, закрыв лицо руками, ступил в прорубь. Взметнулась вода, и он скрылся подо льдом.
— Не звонит... Не докладывает... — полковник Обручев озадаченно хмурил брови, вышагивая по кабинету и то и дело поглядывая на часы.
Борисов сидел в углу дивана в своей излюбленной позе: нога за ногу, левое плечо прислонено к спинке дивана, правая рука с зажатым между пальцами карандашом бегает по блокноту, лежащему на коленях, — он записывал мысли, которые у него оформились еще ночью в поезде. Он привык анализировать на бумаге свои ошибки и удачи. Все это, разумеется, потом уничтожалось, когда в голове укладывалась сжатая формулировка, которой он добивался, исписывая листы бумага и один за другим отвергая разные варианты.