Но все они тогда сделали скидку на вино... А разве так уж много он выпил, чтобы потерять контроль над своими мыслями? Выпил нормально.
— Оля, о чем ты задумалась? — вопрос Сергея оторвал ее от размышлений...
— Просто так... Повторяю латынь...
— А-а-а...
«Сказать или не сказать? — Оля искоса посмотрела на Сергея, что-то переписывавшего из учебника. — Нет, все это чушь... Мое больное воображение. Тогда оба потеряем способность здраво мыслить... А нам так необходимо иметь ясные головы, — учеба подходит к концу, еще усилие и... Надо прогуляться, развеяться»... — решила Оля.
— Сережа, я пойду к Дзидре. Хорошо?
— Угу, — буркнул он, не поднимая головы.
У подруги Оля пробыла недолго. Совсем неожиданно к ней вернулась мысль о Мартовом, и опять ею овладело это тягостное чувство раздвоения. Дзидра что-то рассказывала о своем Янисе, но Оля плохо ее понимала. Глянула в окно — темно.
— Я пойду, Дзидра. Поздно.
Выйдя на улицу, Оля вспомнила предупреждение Борисова. Он сказал, чтобы она и Сергей сразу же поставили его в известность, если у них возникнут какие-либо подозрения или сомнения в отношении кого бы то ни было.
«Но ведь это же свекор! И не пианист! Но он же играет... — мелькали противоречивые мысли. — Играет... «Как Рихтер»...
И Оля, придерживая руками меховую шапочку, побежала по скользкому тротуару вдоль улицы Кирова.
...Имант Руткис читал вслух Зощенко. И никто не обратил внимания на то, что его мать вышла в переднюю — там робко зазвонил звонок.
— Глеб Андреевич, к вам какая-то девушка, — сказала она. — Проходите, пожалуйста. Давайте мне пальто.
В дверях гостиной Борисов увидел Олю. Улыбка мгновенно сбежала с его лица. Его лицо имело способность сразу, без переходов, менять свое выражение. Только что оно искрилось от смеха, и вот уже на нем отразились озабоченность, тревога. Он стремительно поднялся ей навстречу: что привело ее в столь поздний час?
Но Оля, опережая его тревожный вопрос, как можно спокойней сказала:
— У нас все в порядке... Просто мне надо поговорить с вами... Если можно — наедине...
— Это легко, — улыбнулся Борисов и провел Олю в свою комнату. И она рассказала ему о том, что тревожило ее весь день.
Борисов попросил рассказать подробно обо всем, что она или Сергей говорили в Харькове об отце. Оля как можно подробнее постаралась припомнить все.
— Значит, рассказывали о Костюковичах? Так, так... — Борисов задумался. — А приходилось ли вашему отцу встречаться с Мартовым до приглашения на свадьбу? Видел ли он его фотографию?
На эти вопросы Оля ответила отрицательно.
Выслушав ее, Борисов попросил, чтобы о своих сомнениях она не говорила никому, даже Сергею. От предложения проводить ее Оля отказалась, торопливо оделась и ушла, пообещав звонить.
Сообщение Оли взволновало Борисова. У него и раньше было такое ощущение, что в начале следствия произошло какое-то упущение, отклонение в сторону. Был допущен психологический шаблон.
Слишком общую схему: Краснодарский процесс — убийство следовало, пожалуй, трактовать конкретнее, а именно: Краснодарский процесс — приезд (отъезд) Оли и Сергея — убийство. Такой вариант может объяснить завидную оперативность врага.
Как изобличить Мартового, если он и есть Ставинский? Найти людей, с которыми он работал, служил в армии?.. Сложная, кропотливая задача. От такой работенки само терпение будет рвать на себе волосы...
Достаточно ли тщательно была изучена биография Мартового? Нет ли щели в безупречно подогнанных по времени фрагментах? Эти фрагменты Борисов терпеливо исследовал, стараясь наметанным глазом обнаружить между ними какую-нибудь щель, чтобы можно было туда заглянуть и посмотреть, нет ли там чего искусно подтесанного, подмазанного с поправкой на время?
По поручению Борисова, харьковские чекисты беседовали с Мартовым, как с родственником Лунина. Все, что он рассказывал о своих фронтовых дорогах, было похоже на правду. Часть, в которой он служил, действительно, прошла там, где прошел он. И в Ростовском детдоме, который существует и сейчас, действительно, воспитывался мальчик Вася Мартовой с пятилетнего возраста, — это было видно из документов, чудом сохранившихся в канцелярии детдома. И то, что его лицо не встречалось ни на одной групповой фотографии, могло быть простой случайностью. В то время, когда ребята смотрели в объектив фотоаппарата, он мог болеть, просто отсутствовать... мало ли что?