В России неважно поют - наш язык переполнен глухими согласными, а слова утяжелены вихляющимися окончаниями, они прорисовывают картинку довольно точно, но губят мелодию. Зато передать эмоцию движением - наше природное. Понять Россию - понять ее танец. Молчунья Терпсихора любит наши просторы, наши громадные залы, наши бесконечные зимы. И она с удовольствием катается на коньках.
Люси - а она кривляка, она артистка, с рождения - немножечко походив «в балет», занялась, кроме йоги, фигурным катанием. Хорошее название, правда? Девочке нравилось создавать фигурой разные «фигуры». Творить.
Она не была призером и даже финалисткой, но каталась неплохо. Легко делала несложные прыжки и вращение, зато была очень музыкальна. Выразительна.
Николай Николаевич появился во дворце спорта не из любви к выступлениям фигуристов - ему хотелось побеседовать. С Люси.
Он уселся в синее пластмассовое кресло и внимательно, как повар на жаркое, уставился на каток - там шло представление.
Подлинное, самое первобытное искусство: архитектура, танцы, музыка, картины - словами не передается.
Слова - это кубики ума, а эмоции - стук сердца.
Мы вон миллионы раз рассказывали о любви, и еще хотим. По-другому.
Нет, допишу и, честное слово, уйду на танцпол. Для живописи-то уже подслеповат, а ноги еще ничего, озорные.
Выходили на лед пары, выходили и одиночные, были и страсть, и лирика, и мысль, и чувства, и были моменты, у публики радостно: неужели получится? Ну! - замирали сердца, и следом обрушивались, заглушая музыку, голосом катарсиса аплодисменты - Николай Николаевич был непроницаем для эмоций.
На лед вышла Люси. Она «чисто» откатала выступление, закончив обыкновенным вращением, запрокинув голову и гибко изогнувшись, держа одну, поднятую за спиной, ногу за конек.
Она была в черном трико и черной пачке, и казалась черным штопором, сверлящим похрустывающий лед.
- Девочки, смотрите, еще один «кремастик»! - услышал Николай Николаевич восклицание сбоку. Он обернулся и посмотрел.
Через пару кресел от него публика, встав, склонилась на чем-то. Предчувствуя беду, Николай Николаевич быстро перебрался через ряд, резко, как подобало представителю закона, раздвинул теснящиеся спины любопытствующих и увидел лежащего меж кресел мужчину. Мужчина был молод и хорош собой. Правильное, даже героическое лицо его было совершенно живым, без следов обморочной бледности или болезни. Вот только глаза этого лица смотрели на Николая Николаевича без всякого выражения. Будто кукольные.
Мужчина лежал в большущей луже воды, а на сиденье кресла, с которого он упал, возвышалась кучка золы.
Николай Николаевич сразу взял быка за рога. Не шумя и быстро, он и пара служащих-секьюрити перенесли тело, весившее не более чем полиэтиленовый мешок, в служебное помещение. Туда же перенесли и золу, смахнув ее аккуратно в кулечек, взятый в кафе-пирожковой в вестибюле. Воду собирать не стали.
Позвонив куда следует, Николай Николаевич занялся опросом свидетелей. Опрос не дал ничего.
Кушал ли что потерпевший, нюхал ли - никто пояснить не смог. Одно только выяснил сыщик: перед тем, как свалиться, произнес потерпевший, и довольно громко, реплику.
«Не хайпово!»
Николай Николаевич записал и отметил про себя - жаргон-то молодежный. Подростковый даже. А мужчине на вид было лет тридцать.
- Я слышал, кто-то крикнул: «Еще один!» и какое-то слово добавил, - обратился он к секьюрити.
- Их «кремастиками» называют, по Саре Кремо, - пояснил секьюрити, добродушный балбес-говорун, как и все секьюрити возле искусства.
- Как их? Да разве были еще? - с досадой: «Вот, сволочи-журналисты! Разболтали!» - спросил сыщик.
- Вчера, во время «короткой». Женщину одну прихватило. Ее ваши забрали.
Сердясь и недоумевая, Николай Николаевич позвонил патологоанатому.
- Вчера, поступало к нам тело женщины с теми же следами преступления, что у Сары дель Кремо? - спросил он, готовясь закричать.
В ответ он услышал голос прокурора:
- Здравствуйте, Николай Николаевич, как здоровье? По чучелам этим прокуратура такое заключение дает: передаем их в этнографический музей для исследования. Потому как, это не человеческие тела, а маски-оболочки. А у нас, Николай Николаевич, правило старое: «Нету тела, нету дела».