– Докладывай.
– Псайкорпус обезврежен. Повторяю: псайкорпус обезврежен.
На общей частоте кто-то радостно завопил. А я хмуро улыбнулась. С самого начала битвы это первые хорошие новости. Раз Псаймоны выведены из игры, у нас есть шанс не просто выстоять, но даже и победить.
– Отличные новости. Но не зазнавайтесь.
Ну уж «зазнаваться» – это определенно не про меня. Про меня – это «до смерти бояться» и «еле на ногах стоять». И, пожалуй, еще «лечь костьми, а не дать погибнуть еще одному другу». Определенно.
И вот тут-то Дрейф нанесла удар.
16
Внезапно мы все разом оцепенели. Меня по-настоящему парализовало: я не могла пальцем шевельнуть, даже дышать как следует не могла. И я так опешила, что и думать не получалось. Глаза подернулись размытой пеленой, но было видно, что вроде бы столбняк напал на всех одновременно.
Хвала всем богам, большим и малым, армейский военачальник сразу это заметил. Мой Щит рухнул, и пришлецы, которые раньше давили с боков, ринулись нас окружать. Правда, Гончие не пострадали, и их Щиты остались на месте. Некоторые Гончие, обладающие собственным магическим оружием – вроде пламени у моих алебрихе, – перешли в атаку. Винтокрылы кружились над нами, расстреливая тварей из пулеметов и для пущего ущерба швыряя в их ряды зажигательные боеприпасы.
В каком-то смысле спасало то, что некоторых пришлецов тоже накрыло, как и нас. В итоге между нами и атакующими пришлецами образовался завал из неподвижных тварей. Ошалевшие пришлецы набрасывались на своих же беспомощных товарищей и рвали их на куски.
Все это был сущий кошмар. Я могла лишь дышать и наблюдать, как солдаты пытаются нас спасти и… как они гибнут. А сделать я ничего не могла, даже заорать! На меня навалилось такое отчаяние, такая безысходность, что я думала, они меня расплющат.
Нам конец. Мы все умрем. Кое-кто из людского рода настолько властолюбив, что, не моргнув глазом, убьет нас и вообще кого угодно, лишь бы добиться своего.
И все-таки я сопротивлялась. И другие Охотники тоже не сдавались.
Но тут появились драккены и гоги с магогами. От артиллерийского огня тварей прикрывали Щиты, вскинутые Жителями-Волхвами, которые вышагивали рядом. На каждого драккена, каждого гога и магога приходилось по Жителю. Пара дюжин Волхвов, не меньше.
Окружившие нас пришлецы сдали назад, позволяя нам вдоволь наглядеться на нашу грядущую погибель.
Потому что сомнений тут быть не могло: нам не сдюжить против драккенов и великанов. Даже если военные пустят в ход «Геенны» – ракеты рассыплются в прах от удара о Щиты, поблескивающие вокруг тварей. А наши Щиты драккены и гоги с магогами рано или поздно расколотят чисто физически. Позади этого воинства виднелась фигура в доспехе Псаймона. А рядом с Псаймоном стоял Житель-Князь.
Дрейф. Явилась поглазеть на веселье. И рядом с ней, скрестив руки на груди, зависло в воздухе искрящееся золотом создание. И на лице у него было написано ленивое самодовольство.
Сейчас нас прихлопнут как мух.
И Дрейф – вот же садистка! – отпустила нас. Наверное, собиралась поразвлечься, глядя, как мы сражаемся и гибнем.
У меня упало сердце. Я вся похолодела. «Погрузиться в пучину отчаяния» – так про это говорят, но по сравнению с тем, что я испытывала, любая пучина – сущая лужица. Даже Кусач и Дергач тихонько заскулили.
Стало очень-очень тихо.
Пришлецы мерили нас взглядом. Они предвкушали пир горой, это было заметно по их рожам. Они знали, что победили. И Волхвы тоже взирали на нас свысока, с напыщенным превосходством. Лицо Дрейф скрывал шлем, зато Житель-Князь рядом с ней гадливенько ухмылялся, как избалованный карапуз, которому удалось настоять на своем.
Мы мрачно переглянулись, кивнули друг другу, развернулись к противнику и двинулись в атаку. В наших глазах не было страха – только решимость. Никто не бежал и даже не порывался. Я вся закаменела, наверняка и мои товарищи тоже. Но мы Охотники. Мы жили Охотниками, и мы умрем Охотниками. Защищая цивов. Спасая жизни. И мы не отступим даже перед лицом неизбежного поражения.
Стояла полная тишина. Пришлецы не шевелились. Я чувствовала: они ждут, когда кто-то из нас не выдержит. Или просто смаковали свой триумф.
Я думала, Кент произнесет какое-нибудь краткое напутствие. Он это всегда здорово умел, всегда находил нужное слово в трудный час – и этот талант среди прочих делал его блестящим лидером. Но Кент молчал. Зато заговорил кое-кто другой.
«Отвори Путь, – настойчиво сказал Ча в моей голове. – Отвори Путь!»