Но всё развернулось иначе. Ни Блейк, ни Ричи, ни Маккензи не смогли подобраться ко мне так быстро, как хотели, вступив в бои с несколькими солдатами каждый. Блейк и сам не уловил момента, когда зал заполонили и ФБРовцы со спецназом: лишь тогда перевес случился в нашу сторону.
И именно тогда… Произошло то необъяснимое нечто, над которым теперь бьются лучшие умы бюро. Сферы в моей руке вынуждено объединились, пустив неизвестную по природе волну, с силой опрокинувшую всех присутствующих, но не причинившую никому весомого вреда. Кроме одного человека.
Мюррея откинуло, ударив спиной о статую: я даже не услышала хруста костей. В принципе все события начиная с видения, где со мной говорила Артемида, дальше истёрлись из памяти, и только повествование Блейка помогло восстановить их заново.
Когда он пришел в себя в числе первых, сначала рванул ко мне: по правде говоря, никто и не обратил внимания на умирающего Мюррея, тряпичной куклой возлежащего у каменного основания статуи. Все думали лишь о том, что делать со сферами дальше и как быть со мной… Минуты промедления и отсутствие медиков стоили Мюррею жизни. Он, с внутренним кровотечением и сломанным позвоночником, испустил дух, так и не получив того, о чем мечтал, и, порой, мне кажется, что некая часть меня, та, что навсегда изменилась там, в храме Аполлона, ликует при мысли об этом.
Я не хочу злорадствовать или же испытывать удовлетворение от смерти живого человека, но всё же… Мюррей получил по заслугам, и это баюкает мою душу. Мою изменившуюся, продробленную душу, побывавшую где-то, где есть материи, недоступные пониманию простого обывателя.
Я так и не нашла в себе силы рассказать Блейку о видении. Спецназ крайне аккуратно забрал обе сферы, более не мерцающие и словно не живые, из моей ладони, разместив их в прочнейшем кейсе, пока мой командир с нежностью гладил меня по щекам, укладывая к себе на колени.
Не знаю, смогу ли когда-либо поделиться с ним тем, через что прошла. Это кажется почти невозможным, бредом сумасшедшей, ведь ни одно мгновение моей встречей с Артемидой не объяснить научно. В то, что это не было галлюцинацией, почему-то верится с большой охотой: совсем не хочется обманывать себя и переваливать ответственность на бедную расшалившуюся психику. Я не настолько слаба, чтобы в стрессовых ситуациях переживать припадок и поддаваться мистическим образам, а после всё списать на адреналин и помутнение… Однако я всё ещё не готова проговорить это всё вслух, трусливо отмалчиваясь и взвалив разгадку хронологии произошедшего на учёных и криминалистов.
Слишком много вопросов без ответов. Слишком много того, что не подаётся рационализму. Слишком много невероятных предположений, о которых я лишний раз предпочитаю не думать…
И если Блейк после двух попыток разговорить меня теперь тактично молчит, ожидая, когда решусь на беседу сама, то со специалистами из Бюро пришлось тяжелее: спустя неделю больничного пребывания, они стали навещать меня каждый день, настойчиво собирая одни и те же показания, не теряя надежду услышать что-то ещё. И, кажется, потом не обошлось без влияния моего командира: в какой-то момент допросы всё-таки сошли на «нет», а к моему рассказу аккуратно приписали: «состояние аффекта, беспамятство, переживания потерпевшей».
Что произойдёт со сферами дальше и где они теперь конкретно – неизвестно. Будут ли они опасны снова – неизвестно. Чем бы нам всем грозило их объединение кем-либо другим, но не мною, и добился бы Мюррей того, чего хотел – также навсегда останется за завесой тёмного секрета.
Знания – сила. Но иногда ими стоит пренебречь. Стоит остаться слабым. Всегда будет существовать то, о чём знать не следует. И теперь я поняла это слишком хорошо…
Трудно предположить, сколько ещё мне понадобиться времени, чтобы окончательно прийти в себя.
Позабыть обо всём, как о затянувшемся кошмаре. Засунуть глубоко внутрь, куда подальше, свои видения и некую связь с богиней Луны – в этой невидимой нити я теперь не сомневаюсь.
Первое время после пробуждения в палате, я ужасно боялась, что её голос прозвучит во мне вновь, но нет. Всё стихло, и стихло, кажется, навсегда. Не знаю, сколько ещё пройдёт, прежде чем воспоминания сотрутся, как фрески на древних колоннах.