– Я не хочу спорить, – сказала она негромко.
– Я тоже, – ответил он.
Они молча глядели друг на друга. И разглядывая ее в неподвижности, он понял, почему ее называют Снежной Королевой. Каждый раз, когда эта женщина ощущала угрозу, каждый раз, когда кто-то или что-то подбиралось слишком близко к чувствительным струнам ее души, она замирала, внутренне и внешне, переставая чувствовать, не позволяя никому другому прикоснуться к себе.
Он не мог допустить, чтобы она такой осталась. По крайне мере с ним. Но как же ему растопить ее защитный панцирь? Как ему добраться до нее?
– Сядьте, пожалуйста, – попросил он нежно. – У меня болит шея из-за того, что я все время смотрю на вас снизу-вверх.
Она хотела воспротивиться. Он видел настороженность в ее глазах. Но София была слишком мягкосердечна, чтобы причинить ему хоть какую-то боль, даже допустить, чтобы у него за текла шея. Она медленно подошла и уселась на край кровати. Затем, прежде чем он успел придумать, что сказать, она заговорила холодным сдержанным тоном:
– Я вспомнила, что не поблагодарила вас за помощь с птицами. Я понимаю, что могла серьезно пострадать. – Повернувшись, она взглянула на него, и он прочел в ее глазах искренность. – Спасибо вам за помощь, майор.
Это ее искупительная жертва, догадался он, и ответил со всем доступным ему великодушием:
– Это было моим долгом и делом чести, София.
Она слегка оттаяла, и грустная улыбка заиграла у нее на устах.
– А теперь мы брошены в тюрьму как обычные преступники. Вот и вся благодарность за ваше геройство.
– Ваше признание – достаточная благодарность, – сказа он совершенно искренне.
По правде говоря, он бы одолел и тысячу дьявольских птиц, если бы это сулило ему еще одну ночь вместе с ней. Но этого он ей сказать не мог. Страстность этой мысли напугала даже его самого.
Чтобы не задерживаться на своих необузданных чувствах, он решил заглянуть в винный погреб.
– Может быть, нам следует чего-нибудь выпить? Меня, признаться, мучает сильная жажда.
Он уже собрался осуществить свое намерение, но она остановила его, подняв ладонь.
– Позвольте мне это сделать. По крайней мере, я хоть этим отблагодарю вас за то, что вы остановили того огромного петуха.
– В этом нет нужды…
– Я настаиваю.
Она ушла в проход между полками, а он наслаждался невероятно приятным осознанием того, что София заботится о нем. Не то чтобы она никогда раньше не делала этого. Наоборот, она ему много помогала в начале его пребывания в госпитале. Но то, что происходило сейчас, почему-то казалось другим. Сегодня ею, похоже, двигали не только общая жалость и забота, но и простое желание. Ей хотелось ему помочь.
Эго было достаточной наградой за ссадины и раны после дюжины петушиных боев.
Она быстро вернулась с бутылкой хорошего бренди в руках.
– Как полагаете, это подойдет? Не знаю, что принято подавать в пыльных подвалах, кишащих клопами.
– Обычно, – сказал он, улыбаясь, – в таких обстоятельствах подают портвейн. Но принц-регент, насколько я знаю, однажды предпочел бренди.
Она улыбнулась его шутке.
– Что ж, я рада, что мы последуем королевской традиции. Тем более что стаканов у нас все равно нет.
Он забрал у нее бутылку, при этом умудрившись нежно коснуться тыльной стороны ее ладони.
– Значит, выпьем прямо из бутылки, – сказал он весело, и своей радостью он был обязан скорее ее румянцу, чем предстоящей выпивке.
– Барон оставил поднос наверху лестницы, – сказала София и выскользнула из комнаты.
Энтони считал секунды до ее возвращения. Он досчитал до ста четырех, когда она вернулась с большим подносом в руках, на котором лежали хлеб и сыр.
– Это будет настоящий пир, – сказал он, не сводя с нее глаз.
И снова он заметил, как ее кожа порозовела. Она поставила поднос между ними и уселась на тюфяк. Принявшись за хлеб, сыр и, разумеется, бренди, Энтони вдруг почувствовал, насколько он голоден, и с удовлетворением отметил, что София, похоже, тоже сильно проголодалась.
Они энергично приступили к трапезе, поглощая пищу в молчании. Не раз он ловил на себе ее задумчивый взгляд, но она быстро отводила глаза в сторону, и ему оставалось лишь гадать, о чем она думала. Как он и предполагал, ее гнев не задержался надолго, и сейчас она, похоже, чувствовала себя более раскованно в его присутствии. Ее холодная сдержанность словно таяла, с каждой минутой она все больше отогревалась в дружеской обстановке.
Она даже не стала возражать против вульгарного распития бренди прямо из бутылки, лишь печально улыбнувшись перед тем, как приложиться. И он, в конечном счете, был рад, что она не стала придерживаться условностей.