– Ах, София… Я мечтал о вас целую вечность. Пожалуйста, не покидайте меня сейчас.
– Нет, – сказала она мягко.
Она произносила слова быстрее, чем успевала их обдумать.
– Я не покину вас сейчас.
София ощутила, как его ладони пришли в движение. Она ощущала его всего: ладони, губы, тело. Когда ее платье стало свободным, ее это не удивило. Ее тело дрожало, как натянутая тетива лука, и все, о чем она могла сейчас думать, это о том, насколько эти ощущения были чудесными. Все было чудесным.
Она не знала, что теперь делать, и в другое время это ее обеспокоило бы. Но не сейчас, когда от его поцелуев, казалось, испарились все ее мысли. Его руки стягивали с нее одежду, и она вдруг поняла, что помогает ему, стаскивая с себя платье, поднимая руки, когда он снимал с нее сорочку, даже поворачиваясь боком, чтобы он мог снять подвязки ее чулок.
Пламя свечей качнулось, когда она ощутила, что ее грудь освободилась от стесняющей одежды, и она увидела голодный блеск в его глазах. А потом она испытала невероятное наслаждение, когда ее нагая плоть прижалась к его груди. Он был само воплощение триумфа жизни, и ей хотелось лишь раствориться в его силе и тепле. Ощущать его вокруг себя, прижимающимся к ней, внутри нее.
Она услышала его стон, в котором содержалось и требование, и вопрос, но она не знала, как на него ответить. Единственным ее желанием было прикасаться к нему везде. Она провела пальцами по его телу, лаская его так, как только могла. Она потянула за его одежду, не понимая, что делает.
Он положил ладони на ее руки, останавливая их.
– София, нам не следует…
Заговорил он, но она поцелуем быстро заставила его замолчать.
– Не разговаривайте, – прошептала она.
– Но честь требует…
Он сказал бы больше, но она прервала его еще одним поцелуем, а ее руки тем временем наконец стащили с него брюки.
Отстранившись от его губ, она прошептала ему на ухо:
– Мне не нужны слова.
Перед ее внутренним взором возникла картина: то мгновение, когда она во время своего ритуала отшвырнула корсет, и ненавистный предмет туалета взлетел высоко в воздух, прежде чем навсегда исчезнуть.
Насколько ее это освободило? Может ли женщина желать свободы больше, чем она получает, чувствуя, как мужчина ласкает ее грудь, прижимая ее к постели и шепча ей на ухо нежные слова восхищения? Все это делал майор, и даже больше этого. Обхватив ее грудь губами, он стал ее сосать, а она при это извивалась от наслаждения. Он гладил ее бедра, заставляя ее испытывать такие чувства, о которых она и не подозревала.
А потом не осталось ничего, кроме чудесного ощущения его голых бедер, скользящих вверх по внутренней стороне ее ног. Она выгнулась под ним, изнывая от вожделения, жаждая чего-то такого, чему не знала названия, а он целовал ее лицо, шею грудь.
– София… – простонал он. – Моя София…
Затем его руки скользнули вниз, потянули за талию, сжали ее бедра. Ее ноги были раскинуты в стороны, и он расположился между ними. Взглянув в глаза Энтони, она увидела в них такие чувства, что у нее пропал дар речи. Но не у него. У него было еще одно слово для нее. Слово, эхом облетевшее комнату.
– Моя.
А потом он вошел в нее.
Она ощутила, как все тело ее одеревенело. В голове вспыхнула всего одна мысль. Ее невозможно было выразить словами лишь мимолетная вспышка панического страха, рожденного болью. Которую тут же затмила восхитительная лавина других ощущений, невиданных чувств. Она ощутила, как он скользит внутри нее, наполняя ее, делая ее больше, смелее, сильнее с каждым могучим движением. Вскоре она уже устремлялась навстречу его толчкам, и ее отрывистые вскрики были лишь отдаленным эхом бушующего внутри нее желания.
Что-то происходило. Что-то нарастало. Что-то такое, чего она жаждала прямо сейчас, а оно тем не менее все еще было недосягаемо. Каждым своим толчком он продолжал впиваться в нее, пронзать ее, как молния, как прекрасное обжигающее пламя. И он приближал ее к тому, чего она так желала.
Вот, уже близко.
Уже скоро.
Сейчас.
Наслаждение!
Глава 10
Энтони проснулся быстро. Это была старая армейская привычка, от которой он так и не смог избавиться. Каждое утро приходил в сознание мгновенно, все его органы чувств тут же включались в работу, ум сразу же начинал приводить в порядок получаемые ощущения.
Сейчас он лежал на соломенном тюфяке в сырой, провонявшей плесенью тюремной камере. Спина была изранена, нога болела, но он был полон необычайного удовлетворения, согревающего его изнутри и снаружи. Заслуга в этом, несомненно, принадлежала ощущению, пересиливающему все прочие чувства: ощущению доверчиво прижимающейся к его боку Софии.