– С детства. Я вообще, сам из Киева, сюда недавно приехал. Мы там часто в походы ходили. У нас в школе была секция туризма. Так мы и вокруг Киева всё обходили, и в Карпаты ездили, и в Крым. А осенью, как дожди пройдут, за грибами в лес, туда ближе к Чернобылю. Такие места…
– Да-а, в Чернобыле сейчас жесть. Там, говорят, волки с двумя головами бегают из-за радиации.
Ребята по очереди порассказывали, кто где был, что где интересного видел. Потом помолчали…
Весело пылала разгоревшаяся нодья. Стало тепло. Воронцов снял куртку и обувь, за ним остальные.
– Ух, прям жарко.
– Да-а.
Тишина… Свет луны… Звёздный небосвод над головой…
– Игорь Степанович, а вы знаете, где какие созвездия?
– Немножко. Вон – Большая Медведица, а вон там – Полярная звезда…
Какое-то время все разглядывали звёзды.
– Две вещи, – неторопливо произнёс Игорь Степанович, – наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них – это звёздное небо надо мной и моральный закон во мне.
– Это откуда?
– Это Кант, немецкий философ восемнадцатого века.
– Ух ты, круто.
– Многие говорят, – продолжил учитель, – что это и есть два самых главных свидетельства существования Бога – звёздное небо надо мной и моральный закон во мне.
– А что такое моральный закон?
– Моральный закон? Можно называть это совестью, можно как-то по-другому, но в каждом человеке заложено понятие о добре и зле. Каждый человек знает, что такое хорошо и что такое плохо.
– Крошка сын пришёл к отцу, и спросила кроха… – процитировал Лёша стишок Маяковского.
– Это всё относительно, – сказал Кирилл, – что-то может быть для одного человека хорошим, а для другого – плохим. Вот, например, вор украл что-то, для него это хорошо, а для того, у кого украли, плохо.
– Не скажи. Вор, когда крадёт, прекрасно знает, что воровство – это плохо.
– Не, Игорь Степанович, – поддержал Кирилла Залесский, – для вора – это способ обеспечить себе красивую жизнь. Как же это может быть для него плохим.
– Ну вот смотри, – не сдавался Игорь Степанович. – Вор может воровать и думать, что это хорошо. Но как только украдут у него самого, он тут же почувствует, что это плохо. А почему? Потому что у него внутри есть нравственный закон. Если бы его не было, он бы радовался, когда у него крадут. Абсурд.
Все засмеялись.
«Вор, радуется, когда у него крадут… Действительно, смешно», – подумал Кирилл.
– Так, ребятки, давайте третье бревно положим.
Они положили третье бревно поверх двух горящих и опять уселись на свои места. Кирилл налил желающим ещё чаю.
– Игорь Степанович, а вы верите в Бога? – вдруг спросил Леонов.
Все напряглись. Вопрос был слишком смелый и откровенный. Наверное, даже не тактичный. Кириллу вдруг подумалось, что Воронцов сейчас скажет что-то такое заумное, опять процитирует какого-нибудь Канта.
Но учитель сказал просто:
– Да, верю, – и дальше не продолжал.
В то время быть атеистом уже стало не модным. Перестройка и гласность, а сейчас уже и развал СССР, открыли ворота всем верованиям и религиям, а ещё больше – мошенникам и шарлатанам. Повсеместно открывались всякие «духовные центры», «астральные студии», к прохожим на улицах приставали кришнаиты, муниты и ещё неизвестно кто. В Киеве безумные толпы именовали себя «Белым братством». Народ посерьезнее кинулся изучать теософию, Блаватскую, Рериха. Просто верить в Бога, как испокон веков верили на Руси, для многих было слишком примитивным. Требовалось чего-то такого, необычного, заумного, астрального…
А тут так просто:
«Да, верю».
– Игорь Степанович, а нам раньше в школе доказывали, что Бога нет, что всё это выдумки, – сказал Леонов.
– Бытие Бога невозможно доказать и невозможно опровергнуть.
– Почему? – спросил Гладун.
– А вот, смотри, мы вот сейчас здесь сидим. Вот это наш маленький мир. Костёр, шалаш, рюкзаки, ботинки… звёзды над головой, озеро. А теперь докажи-ка нам, Лёша, вот исходя из всего этого, что у тебя есть мать.
Гладунское лицо вытянулось в недоумении.
– Ну-у… как… ну, она же есть. Я же от кого-то родился.
– А вот мы, к примеру, не знаем. Ты нам это докажи, исходя из того, что мы вот сейчас видим, слышим, чувствуем…
– Кто тебя знает, – засмеялся Леонов, – может, ты отпочковался.
– Сам ты отпочковался, – огрызнулся Лёша.
– Не можешь? – сказал учитель. – Вот так и бытие Бога. Оно не выводится ни из чего в этом мире. И ничто в мире не может его опровергнуть. Бытие Божие настолько иного порядка, что мы не можем ничем из нашего мира его доказать. Единственно, что созерцание творений Божиих может навести нас на мысль о Боге, но не доказать его. А то, что Бог есть, так же очевидно, что у тебя есть мама. Ну, очевидно для тех, кто верит.