– Ма-а-ма-а! – побежал домой.
Витя кинулся вслед за ним.
Кирилл стоял в углу и тяжело дышал. Коленки почему-то продолжали дрожать, как будто опасность ещё не прошла. Он никак не ожидал от себя такого. Посмотрел на свой кулак и присел на корточки. Происшедшее надо было осознать. Просидел он минут пять. За эти пять минут он не думал, он чувствовал. Чувствовал, что он уже не «малыш», которого может всякий обидеть. Он уже может постоять за себя. Чувствовал, что драться по-настоящему – это не так страшно, как казалось раньше. Чувствовал, что он был прав, и это дало ему силы. Значит, за правду нужно драться.
Домой в тот вечер он вернулся сильно повзрослевшим. В сознании отложилось, что в драке побеждает не тот, кто старше, и не тот, кто сильнее, и даже не тот, кого больше.
Побеждает тот, кто бьёт первым.
* * *
Вечером пришел дядя Юра, Серёжин папа. Разбираться. Кириллов отец хотел было пригласить его в квартиру, но тот отказался и в дверях высказал своё возмущение тем, что Кирилл, такой-сякой, хулиган и драчун, разбил лицо его пай-мальчику Серёже. И настоятельно требовал наказания. Правда, из его слов Кирилл никак не мог понять, требует ли он, чтобы отец сам наказал своё чадо или же он хочет, чтобы ему выдали Кирилла «на растерзание». Второй вариант был, конечно, нелепым, но в той ситуации, когда от вида залитого кровью Серёжи его родители были на «взводе», они могли потребовать чего угодно. По крайней мере, так думалось Кириллу, который глядел на все это в щелку из дверей своей комнаты и напряженно ожидал, чем же для него всё это закончится. Отец слушал молча и внимательно. Вполне могло статься, что папа его накажет. Ведь он, всё-таки, разбил до крови нос Серёге. Но это как-то получалось несправедливо. И к тому же выходило бы так, что папа стал на сторону соседского ребёнка, а не собственного. При мысли от того, что папа может его выдать дяде Юре, вообще бросало в дрожь:
«Да, нет. Нет! Это просто невозможно!» – но вместе с тем мелькала в детской голове и мысль, – «А вдруг?»
Под конец дяди Юриной речи папа спросил:
– Юра, твоему сыну сколько лет?
– Восемь.
– А моему?
– Шесть.
– Ну так что ж ты жалуешься? Неужели, твой Серёжа, такой хнюпик, что ему шестилетний малыш шею намылил?
– Ну… так он… я, – дядя Юра стушевался.
Действительно, при их разнице в возрасте, жаловаться, что Кирилл побил Серёжу было просто нелепо.
– Ну ты… ты там с ним хоть поговори. Всё-таки так нельзя… Кровь… Ну…
– Поговорю.
Дядя Юра ушел. Кирилл в душе ликовал. Не оттого, что папа не накажет, а оттого что папа был за него, Кирилла. Папа его «не сдал». Защитил, можно сказать. Он почувствовал, что у него есть опора в жизни, есть человек: здоровый, сильны, умный. Папа! Который всегда поможет, подскажет, пожалеет, убережёт. Не предаст! Кириллу стало так хорошо, что на глаза навернулись слёзы. Он подбежал к отцу, обнял его и уткнулся лицом в живот. Выше не доставал.
* * *
Отец предал его через восемь лет. Как раз тогда, когда Кирилл стал подростком и больше всего нуждался в нём, он бросил их и ушёл в другую семью.
* * *
Сразу после этого похолодало. Зарядили дожди, и дети, в основном, сидели по домам. В садике тоже на улицу выводили редко. Кирилл полюбил рисовать. Причём ему особенно нравилось рисовать простым карандашом. Красками, фломастерами или цветными карандашами он рисовать не любил и тяготился, когда нужно было это делать. А когда на занятиях в кружке рисования учительница говорила: «Та-а-к, детки, достаём простые карандаши», он сразу веселел, ободрялся и внимал каждому её слову и движению. Дома он десятки раз повторял пройденное на уроке и заданное на дом. Учительница стала отмечать про себя, что у него очень хорошо выходят карандашные рисунки, в то время как, рисуя красками, он совсем не старается и делает это так, лишь бы отвязались.
В детском саду как-то стало поспокойней. Как-то само собой наладилось. Наверное, унылая погода за окном на всех навеяла немного грусти и меланхолии. Дети больше стали слушаться Марину Георгиевну, а она стала более уверенной в себе и более спокойной. Дети её полюбили и, хотя, не так боялись, как Валентину Семёновну, но, всё же, стали её слушаться. Поэтому роль Славика как усмирителя группы заметно снизилась, и он сам стал более тихим и миролюбивым, хотя, при случае и показывал товарищам кулак со словами: «Чем пахнет?»