Тут к нему кто-то подошёл, о чём-то спросил, он что-то ответил, кто-то позвал на улицу покурить. Он автоматически сунул конверт в карман брюк и пошёл на улицу. Через минуту он уже не помнил ни про какую Вику Ракицкую.
Потом опять танцевали, шутили, смеялись, на минутку присев к столу выпивали, шли опять танцевать…
Таня Вольнова всё тянула его куда-то целоваться, намекая, что она знает здесь и совсем укромные уголки. Кирилл с ней целовался вяло, так, для приличия. В совсем укромные уголки идти не хотел. И не только потому, что был пьян, а потому, что не мог забыть случай с Мариной, её пощёчину и такие странные, полные горечи и досады слова: «Ты не таким стал!»
«И каким это я, не таким стал?»
После очередной порции танцев он решил немного передохнуть и поесть. Нашёл вроде как свою тарелку и плюхнулся на стул. Вскоре к нему подсел отец, тоже уже в очень хорошей кондиции. Кирилл посмотрел на него. Отец ещё больше похудел, осунулся, под глазами появились темные круги, стало больше морщин. Костюм тоже был старый, потёртый. Выцветшая рубашка…
Он налил ему рюмку, налил себе.
– За тебя, сынок! За тебя!
Выпили.
– Спасибо, пап.
Отца явно тянуло поговорить.
– Как ты там, сынок?
– Нормально, пап. Вот в Москву собираюсь ехать поступать.
– В Москву? Ну рад за тебя, рад. А как там… мама?
– Мама ничего. Всё нормально. Выкарабкаемся… Как ты-то, пап?
Отец вдруг заплакал. Он не слышал этого вопроса от сына за все годы, с тех пор как от них ушёл. И все эти годы ждал.
Отец налил ещё по рюмке и начал рассказывать. Его рассказ не был весёлым. Когда-то, при расставании, он сказал своей первой жене: «Мы уже переросли наш с тобою брак». Со второй женой, они «переросли брак» намного быстрее. Очень скоро ему так же стало с ней неинтересно, скучно и обыденно. Кроме того, когда Люба что-то делала не так, он вспоминал, как вела себя в таких же ситуациях предыдущая жена, и сравнение часто оказывалось не в пользу жены нынешней. И дело было даже не в том, что Люба была чем-то хуже, а в том, что он уже привык к другому стилю жизни, другим стереотипам поведения, другому семейному укладу. Это как взять две буханки хлеба, разломить каждую из них пополам, а потом пытаться соединить между собой чужие половинки. Не получится, как ни крути. Не получалось и у Алексея Булатова. Жуть, как не получалось. Он жалел о том, что ушел три года назад из семьи. Так и сказал Кириллу. Клялся, что никогда бы их не бросил, если бы знал.
– Пап, почему ты тогда от нас ушёл? Ведь если она такая… Почему? – У Кирилла уже не было ненависти к отцу, отболело…
– Понимаешь, сынок, – сказал папа, обхватив голову руками. – Тогда… что мне было тогда делать?
И он рассказал про тот злополучный день рождения Любиной дочки, Настеньки. Как он пошёл её поздравить, как не мог не пойти… Ведь она на него тогда так смотрела, так ждала… А потом… Потом всё и началось.
– Вот скажи, скажи мне, как я должен был тогда поступить? Ведь она, Настенька, такой бедный, беззащитный ребёнок. Она так ко мне тянулась.
– А сейчас? – спросил Кирилл.
– Сейчас? Сейчас, ну тоже так… тянется, можно сказать. Ей уже десять лет, сейчас. А вот хочешь тебе фотографию покажу, – его лицо просветлело, он потянулся в карман пиджака и вытащил оттуда небольшой снимок. Положил на стол. – Ванечка.
С фотографии на Кирилла смотрел симпатичный двухлетний малыш, чем-то похожий на него самого.
– Нравится? – спросил папа.
Кирилл кивнул. Он никогда ещё не видел брата.
Папа опустил голову и сквозь слезы произнёс:
– Прости меня, сынок, прости… если сможешь.
Кирилл обнял его за плечо.
– Прощу пап, но с одним условием.
– Что хочешь, для тебя сделаю… только прости, – папа поднял на него грустные нетрезвые глаза и повторил. – Прости.
Кирилл кивнул на фотографию:
– Его не предай.
* * *
Уже когда начало светать, Савин проболтался, наконец, почему же всё-таки на выпускном не было Степашки. Савин был не тот человек, который может хранить тайны. Весь вечер его распирало от желания поведать всем то, что знает он один. И поведал… На улице, когда ребята выкуривали уже, наверное, по сотой за ночь сигарете, он рассказал, как Портновский выманил у него диктофон, записал диалог с Воронцовым про деньги и заложил его директору. Рассказал, что слышал, как директор выгнала Игоря Степановича из школы и запретила появляться на выпускном. Про свою роль во всём этом деле Рома скромно умолчал.
– Так вот почему на том экзамене комиссия была, – сказал Кирилл и бросил недокуренную сигарету себе под ноги. – Так! Где эта сука?