Дверь храма была открыта. Кирилл вошёл. Неспешная прогулка в одиночестве, дочитанная до конца книга, полуденная жара – всё это навеяло на него немного меланхоличное настроение, которое ещё более усилилось при входе в церковь.
Первое, что он почувствовал, была прохлада, столь вожделенная среди июльской жары. В церкви как будто никого не было, и Кирилл нерешительно прошел дальше внутрь. Обстановка храма была довольно скромной: дощатый пол со стертой во многих местах краской, крашеные стены, иконы, кое-где обрамленные вышитыми полотнами, «рушниками», тусклые замасленные подсвечники, на которых стояли потушенные свечки с оплавленным воском.
Кирилл прошелся вдоль стен, рассматривая иконы, потрогал пальцем подсвечник, задрал голову на потолок. Проделав всё это, он подумал, что вроде бы надо и уходить.
«Да, не Владимирский собор», – мелькнуло в голове.
Однако уходить не хотелось. Ничего особенного он не ощущал, ничего особенно его здесь не интересовало. Просто не хотелось – и всё. Кирилл сел на скамейку, стоявшую у стены, и уставился на красный огонек лампады, которая единственная почему-то горела во всем храме.
Так прошло некоторое время. Кирилл даже не заметил сколько. Он только заметил, что его голова, всегда обычно занятая какими-то мыслями, сейчас не думала ни о чём. Ни одна мысль не лезла в голову, чего не было никогда ранее. Следующее, что он заметил, было то, что он как бы боится пошевелиться. Даже повернуть слегка голову или выпрямить ногу, которая, согнутая под скамейкой, слегка затекла. Хотя слово «боится» здесь не очень правильно. Ему не было страшно. Просто не хотелось шевелиться, как будто бы своим движением он мог нарушить что-то. Он это и не пытался делать, а просто сидел в церкви на скамейке и не шевелился. Не шевелилась ни нога, ни рука, ни голова, ни мозги в голове. Только ровное дыхание и мерный стук сердца, нарушали эту неподвижность. Наступило какое-то безмолвие. Оно окутало Кирилла, как туман. Но безмолвие это было не пустое, оно было какое-то насыщенное, как будто живое. Тишина… Тишина, которую, казалось, можно потрогать.
Так прошло ещё некоторое время.
Вдруг до Кирилла донесся тихий скрип открываемой двери и, повернув слегка голову, он увидел мальчика примерно своих лет, который вышел из какой-то боковой двери иконостаса. В руках мальчик держал небольшое ведёрко с кисточкой и был одет в синий рабочий халат размера на два больше, чем нужно. Подойдя к подсвечнику, он стал очень ловко собирать огарки и класть их в ведёрко. Потом взял кисточку и также ловко стал сгребать оплавленный воск. Затем перешёл к следующему подсвечнику. Кирилла он, по-началу, не заметил. А когда заметил, чуть вздрогнул от неожиданности, бросил на него быстрый взгляд и снова занялся своим делом.
Мозги Кирилла, тем временем, потихоньку пришли в движение. Он никак не ожидал увидеть своего ровесника в церкви. Да ещё, по-видимому, какого-то церковного работника. На ум стали приходить уроки атеизма, пройденные в школе. Мальчик! Его лет! Прислуживающий в церкви! В сознании Кирилла это как-то не стыковалось. Ну ладно там старушки – тёмные, наивные, которые ничего не понимают. То, что они могут быть в церкви, это понятно. Но как мальчик, такой как Кирилл, советский пионер, который в пятом классе уже знает всё о жизни и её происхождении, как он может быть в церкви?! Это просто недоразумение какое-то. Неужели и он такой наивный? Неужели он не знает, что на самом деле никакого Бога нет? Во, даёт!
Кирилл встал и подошёл к мальчику. Тот опять бросил на него быстрый взгляд и продолжал убирать подсвечник.
– Слушай, а почему ты в церкви? Тебе что, за это деньги платят? – Кирилл задал вопрос, особо не церемонясь.
Мальчик молчал. Кирилл смотрел на него насмешливо и как бы свысока, хотя они были примерно одного роста. На лице мальчика отразилось смятение и обида. Вопрос был задан как будто с насмешкой, с целью посмеяться над его верой. И вроде бы он должен был её защитить, что-то сказать в ответ, но что сказать, он не знал. Мысли терялись, и он не мог их собрать, не мог найти, что ответить. Вместо ответа он уперся взглядом в подсвечник и продолжал собирать воск. Его лицо стала заливать краска.
Повисла тяжелая пауза. Конечно, в вопросе Кирилла была и насмешка, и недоумение, и желание выразить свое превосходство. Но, вместе с тем, он действительно хотел понять, почему его ровесник в церкви, когда он, Кирилл – нет.
Мальчик так и не ответил. Кирилл снисходительно хмыкнул и пошел к выходу.
* * *
После его ухода мальчик оставил подсвечник, шаркая ногами, подошёл к лавке, и опустился, устало и обреченно, на то место, где сидел Кирилл. Краска заливала его лицо, в висках стучало, на глаза готовы были навернуться слезы. Ему было ужасно обидно за себя. Он – церковный пономарь, сын священника! Не смог ответить на простейший вопрос: «Почему он в Церкви»?! Он, конечно, мог бы сказать заученной из «Закона Божьего» фразой о том, что цель жизни – спасение души, а спасение происходит в Церкви, следовательно, в Церкви он потому, что спасается и так далее. Но это было не то. Он это чувствовал. Он чувствовал, что такой ответ вызовет просто очередную насмешку. От чего спасаться? Жизнь прекрасна! Светит солнце, рядом озеро, пляж, мороженое, каникулы. Дальше школа, уроки, переменки, игры, товарищи. А он, вот, в храме убирает подсвечники… И вообще, ему многое не разрешается: он не ест мяса в среду и пятницу и в посты; он убирает в храме, когда ребята купаются в озере; его не приняли в пионеры из-за того, что его папа – священник, и над ним по этому поводу периодически смеется весь класс; его ставят на молитвы, когда утром хочется ещё поспать, а вечером – посмотреть телевизор; да и сам телевизор почти никогда не разрешают смотреть. И вообще, он не такой как все. Ради чего всё это?