Маленький пономарь встал и, пытаясь стряхнуть с себя все эти тяжелые мысли, принялся опять убирать подсвечник. Но дело не клеилось. Руки стали, словно ватные и совсем не хотели слушаться. Да и само это занятие, ранее доставлявшее ему удовольствие, сейчас вдруг опротивело. Он поставил ведерко на пол и положил туда кисточку. Хотелось куда-то уйти, забиться в норку и не выглядывать. И чтоб никто не трогал. Не спрашивал.
Он поднялся по ступенькам на хора́, туда, откуда певчие ведут службу, и сел на лавку.
«Почему я в Церкви?» – уже сам себе задавал он этот вопрос. – «Ради чего я лишаю себя стольких удовольствий, доступных другим ребятам? Для чего я все это делаю: убираю в храме, прислуживаю на службе? Зарабатываю Царство Божие? А в чём оно? Что я хочу, чтобы там было? А многие ребята всё то, что я бы хотел иметь, о чём мечтаю, имеют уже здесь и без всякого Царства, без Церкви. А есть ли оно вообще? Ведь его никто не видел. А если права наша учительница, что Бога нет и Царства нет, а всё это выдумки священства, чтобы собирать с людей деньги. Ведь мой папа действительно собирает деньги: и за крестины, и за похороны, и в копилку церковную кладут немало. Неужели всё это – ради денег?» – в душе двенадцатилетнего ребенка было полнейшее смятение.
Он был сыном священника. В то время как его мать мучилась родами, отец стоял в скверике возле роддома и читал молитвы о благополучном разрешении супруги. После рождения сына – служил благодарственный молебен в храме. На восьмой день его крестили. На сороковой – воцерковили. С тех пор он был в храме на каждой службе, так как его мать руководила хором, а отец – служил, и даже маленького его оставить было не с кем. За каждой литургией он причащался. С семи лет – исповедовался. С пяти лет отец стал брать его с собою в алтарь, где он начал понемногу пономарить: выносить свечки, подавать кадило. Ему читали Евангелие, Закон Божий и жития святых. Потом он сам стал читать их младшим братикам и сестричкам. Он вырос в Церкви, среди служб и молитв, и не знал, что можно жить как-то по-другому. Правда, когда он пошел в школу, он столкнулся с другой жизнью, с другим миром. Он быстро почувствовал, что он не такой как все, что он – другой. Но в нём сразу сформировалось как бы противопоставление себя и того мира. Как защитный панцирь у черепахи: «Мой мир правильный, потому что он мой, а тот мир неправильный, потому что он не мой».
Родители говорили ему, что тот мир не прав, что он во зле лежит, и он верил родителям, потому что это были родители. Он противопоставлял себя школьной среде, хотя не был в ней полным изгоем. Правда, за ним закрепилось обидное прозвище: «Попович», но всё равно учителя его так же учили, как и всех остальных детей, ставили ему, как и всем оценки, ребята играли с ним в войну и в футбол, да и почти у всех у них были прозвища.
Он исполнял все религиозные предписания и ограничения, которые папа и мама накладывали на него: молился, постился, ходил в храм, прислуживал в нём и убирал. Но всё это он делал машинально, как ребенок, подчиняясь воле родителей. Не задумываясь и не спрашивая – правильно это или нет.
И вот из того, другого, «неправильного» мира, пришел мальчик, такой же, как он и задал один маленький вопрос: «Почему»? И от этого простого вопроса пошатнулась вся его вера, точнее, не его собственная вера, а вера в то, что вера родителей и вся их жизнь – правильная. Он понял, что на этот вопрос «почему?» он должен ответить уже как взрослый. Ответить самому себе. И ответить сам. Без родителей.