В дверях комнаты показалась Ромина мама:
– Рома! Можно потише! Я по телефону разговариваю!
– Сейчас! – Рома уменьшил звук на одну сотую процента, и они продолжили беситься дальше.
На сердце у Кирилла полегчало. Тяжелые металлические аккорды сливались со злобой и обидой в душе и выплёскивались наружу в диких полоумных движениях.
– Моя жизнь задыхается,
Бросая семена ненависти.
Я любил, но стал ненавидеть,
Уведённый в сторону от моей судьбы
И пойманный в ловушку.
Я отдаю –
Ты забираешь
Эту жизнь, что я отверг.
Обманом ты отнял у меня юность,
Ты сделал правдой эту ложь.
Злость!
Боль!
Я заставлю тебя страдать! – выкрикивал из динамиков Джеймс Хетфилд[23] (на английском языке, разумеется[24]).
С тех пор почти каждый день во время зимних каникул, пока мама была на работе, Кирилл заходил к Савину и балдел от «металла». У него он познакомился и с другими «металлистами», часто «зависавшими» у Ромы на квартире. Понемногу стал своим в их компании. Начал тусоваться в подъездах и на лавочках во дворе. Вместо заштрихованных квадратов, успокаивавших его раньше, стал рисовать монстров, скелетов и прочую символику тяжёлого рока. За эти рисунки «металлисты» его зауважали. Но, как ни хорошо было ему в их компании, в семь часов он всегда возвращался домой к приходу мамы с работы. Чувствовал, что нужен ей.
Столь любимые ранее пластинки – «Модерн Токинг» и итальянцев невзлюбил и разве что не выбросил в мусор.
– Попса, – так презрительно об этом отзывались Ромины приятели, и стал отзываться Кирилл.
Вольная борьба, которой он занимался до сих пор в спорткомплексе, разонравилась. Не такая агрессивная. Записался на бокс. Тренер, правда, по-началу, не хотел брать. Как правило, набор в спортивные секции производился в сентябре, после летних каникул. А так Кириллу надо было отдельно объяснять азы техники безопасности, постановку кисти, бинтование рук и так далее. А не объяснять – легко можно заработать травму. Поэтому тренер сказал короткое и твёрдое: «Нет».
Но он не на того напал. Когда Кирилл две недели подряд каждый день приходил в боксёрский зал и просил взять его в секцию, то, в конце концов, услышал долгожданное:
– Ладно. Приноси справку от врача.
Пару раз на каникулах звонила Света Демидова. Так, поболтать. Кирилл разговаривал с ней из вежливости, но интересовать его она перестала.
Несмотря на то что тогда в бассейне Кирилл выказал себя именно тем слабаком, которых она терпеть не могла, Света стала оказывать ему знаки внимания. В первый день после каникул, когда Кирилл зашёл на первый урок в класс, она указала ему на место рядом с собой. Но Кирилл демонстративно прошёл мимо и сел к Савину. Дальше – больше. Она заговаривала с ним на переменках, приглашала в гости, звонила, чтобы узнать якобы не записанные домашние задания. В её таком отношении к нему, наверное, проявилось исконно женское желание согреть своим теплом обиженных и несчастных. Тем паче, что вскоре она, как и другие, узнала про уход Кириллова отца из семьи. Да и прав был Пушкин: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей»[25]. Кирилл на всё это реагировал вяло, и попытки Светы окружить его вниманием и заботой понемногу сошли на нет, чему активно способствовал Андрей Портновский.
Но не у одной Светы проявилось сочувствие к Кириллу с мамой. Когда до Маховых достигла новость о поступке Алексея Булатова, возмущению их не было предела. Они стали часто общаться. Тётя Лариса вела с мамой на кухне бесконечные разговоры о всякой ерунде, отвлекавшие от нелёгких дум. Дядя Лёня рассказывал Кириллу про конструкторские новинки, хотя это увлечение у него уже давно прошло. Даже Вадик, которому к тому времени было уже двадцать три, был женат и жил отдельно, заходил, как-то раз, к ним в гости.
Но самым дорогим для Кирилла было участие Леночки. Ей было уже шестнадцать и была она очень хороша собой. Не без подсказок тёти Ларисы она взялась опекать Кирилла и делала это как заботливая… ну, если не мать, то старшая сестра уж точно. Она часто звонила, заходила, интересовалась, как у него дела в школе, рассказывала о своих. Через некоторое время Кирилл понял, что полюбил её всем сердцем, а его интерес к Демидовой стал восприниматься как ужасное преступление.
Однажды Лена подарила ему своего старого плюшевого мишку, который был когда-то её любимой игрушкой. Так, даже не подарила, а сказала между прочим, когда он был у неё в гостях:
– Хочешь, мишку тебе подарю, – она протянула ему попавшуюся на глаза старую потрёпанную игрушку. Засмеялась. – Я с ним спала когда-то.
«Спала, когда-то…» – заворожено повторил в уме Кирилл, принимая из её рук драгоценный дар.