Домой Кирилл пришёл подавленный и застал в гостях Михаила Юрьевича.
– В чём дело, Кирилл? – спросила мама, когда он вошёл в комнату и поздоровался. – Что-то в школе случилось?
Кирилл рассказал про грустную новость.
– Ну, ничего, – пробовала его утешить мама. – Ничего. Проживём и без Америки.
– Мам, ну почему так всё несправедливо? Они же говорили, что бесплатно. Я по-английски теперь лучше всех в школе разговариваю.
– Америка – это хорошее дело, – сказал Михаил Юрьевич. – Посмотреть, как люди живут. Поучиться… Полторы тысячи говоришь, – он немного помолчал, раздумывая. – Деньги, конечно, немалые. Но, у нас тут один фонд есть, партийный. Я мог бы кое с кем поговорить, – он вопросительно посмотрел на маму.
У Кирилла в глазах блеснул лучик надежды.
– Ну… об этом чуть позже поговорим, – поспешно сказала мама и перевела разговор на другую тему.
Когда они остались одни, Кирилл спросил у неё:
– Мам, так, может, поговорим с ним, с Михаилом Юрьевичем?
– Нет, сынок, – вздохнула мама. – Нам с тобой надо рассчитывать только на свои силы. И никаких денег ни у кого не брать.
– Почему, мам? Это ж Америка всё-таки. Такое ведь только раз в жизни бывает. Давай поговорим с ним. А? Ведь я так старался… Ну почему? Почему мы не можем взять у него эти полторы тысячи?
Мама стала теребить краешек скатерти. Она делала так всегда, когда волновалась.
– Ты многого не понимаешь, сынок. Мы не можем взять у него деньги. Это нам слишком дорого будет стоить. Не обижайся, пожалуйста, но я не могу.
– Ну почему, мам? Почему? – продолжал канючить Кирилл, хватаясь за последнюю соломинку. – Ведь он же не свои деньги даст. Он говорил, что у них там фонд есть какой-то. Мам… Ну, пожалуйста…
Вдруг мама вскочила и гневно воскликнула:
– Знаешь что, сынок! Я не собираюсь платить собой за твою поездку в Америку! – она резко повернулась и ушла на кухню.
Кирилл сидел на диване ошарашенный. Вот оно, оказывается, как… Немного погодя, он пришёл на кухню и сказал:
– Прости меня, мам… Хрен с ней, с Америкой.
* * *
В связи с невозможностью поехать в Америку, уже купленные пластинки Пола Маккартни оказывались не у дел. Когда он раздумывал над этим вопросом, в голову пришла мысль:
«А что, на моём месте, сделал бы Фрэнк Каупервуд?» – он задумался. – «Да. Правильно. Он бы попросил их продать того, кто туда едет. Правда, для этого нужно будет поделиться прибылью. Но, ничего, поделимся. Мои желания – прежде всего!»
Вскоре круг счастливчиков определился. Из их класса в Америку летели трое: Савин (кто бы сомневался), Портновский и отличница Голубева. Определилась и дата выезда в Москву – семнадцатое декабря.
Узнав это, Кирилл подошёл к Портновскому:
– Слышь, Андрюха, дело есть к тебе на сто миллионов.
– Да.
– Тут такая тема… Мне один битломан рассказал… Короче, у нас в Союзе вышла пластинка Маккартни: «Снова в СССР». Только у нас, понимаешь. В Америке её нет. А эти битломаны, они же чокнутые. Готовы за неё любые деньги отдать. Понимаешь? Короче, я даю тебе десять штук. Ты их там продаёшь, прибыль делим пополам. Идёт?
– Да, хорошо. А сколько они там стоят?
– Не знаю. Говорят, много. Мне этот мой знакомый сказал, что надо в Нью-Йорке найти какой-то фан-клуб и там их загнать можно. Я сам хотел, но…
Андрей положил ему руку на плечо.
– Мне очень жаль, что ты не едешь. Я знаю, ты очень хотел…
Кирилл вздохнул.
– Ладно. Завтра принесу. Только давай, я к тебе сразу домой занесу. Чтобы по школе не таскаться.
На следующий день Кирилл принёс ему пластинки.
– И… это… если всё выгорит. Купи мне двухкассетник, там, говорят, недорого, блок «Мальборо» и свитер маме. Ну, такой, чтоб красивый.
– А какой размер?
– А я не знаю. Ну, померяешь на Голубеву и возьмёшь на размер больше.
– Хорошо, Кирилл. Постараюсь всё сделать.
Они пожали друг другу руки.
Гена Рыжий известие о том, что Кирилл не летит в Америку, воспринял с унынием. Он хотел купить себе мотоцикл и уже подумывал, как бы, кроме долга в двойном размере, стянуть с Кирилла и ещё что-нибудь.
– Да-а, хреново.
– Правда, я попросил одного друга. Пластинки ему дал. Он сказал, что попробует их загнать.
Гена повеселел.
– Интересно, сколько же они там стоят? Пластинки эти.
Ещё до отъезда Савина, Голубеву и Портновского стали называть «американцами». Когда они прощались в школе перед тем как выехать в Москву, Кирилл смотрел на них и не мог понять, чего в его сердце больше. Зависти? Обиды на несправедливость? Или же он всё-таки, рад за них?