Это слово “ангел”.
Увидишь кого-то высокого, с белыми волосами и синими глазами – не подходи, не смотри на него, не думай о ней и не давай к себе прикасаться… Убегай.
Чуть ощутив даже тень мысли об этих, Миланка поёжилась и встряхнулась. Зачем себе праздник портить, ну его!
А вот на лестнице точно надо быть осторожнее, раз уж у Миланки кровь "крутая". Надо стараться не свалиться с лестницы, вдруг у неё кости не как у тролля, а как у эльфа или кота? Упадёт, голову разобьёт, будет стыдно!
"А как он узнал, этот специальный жрец?" – спрашивала её Алька, с блестящими от любопытства глазами. "А так!" – важно отвечала Миланка. "Взял и поглядел ему в рот, и в нос поглядел, и потом такой – ууу, руками! И говорит – вижу, говорит, вижу, всё вижу! А этот специальный жрец был змея, и он всё увидел своими золотыми глазенциями! И увидел, что папа кот, вон у него когти растут, он замурчился обрезать. И мурчить кстати, может, только не знал, а тут узнал и смог! Паааап!! Атоооо!! Покажи, как мурчит!"
И папа показывал. Хорошо получалось, очень громко и шуршаво. Миланка тоже пыталась, но ей от мамы-троллини досталось гораздо больше, и мурлышки не удавались. Зато у неё была чуткость эльфа, она как-бы кожей слышала, если кто-то есть, то могла не открывая глаз точно определить, кто – если знакомый, и примерно понять, молодой или старый, мужчина или женщина, если не знала человека… или не человека. Она бы не могла сказать, кто именно, какого народа, но точно определяла – люди или нелюди.
По лестнице она и не бежала, а бурча на своих камидры*, что это глупо, так орать и носиться, спокойно несла вниз по лестнице мешок с гирляндами. *кузенов
Конечно, опять все перепутаны, мама будет ворчать, что надо было не лениться, а нормально складывать, вот возитесь теперь! Но Миланка была непротив, для нее зато есть дело важное – распутывать и вслед за мамой ворчать! Вздыхать и глаза закатывать.
Ёлка уже стояла посреди гостиной, высоченная до потолка, пышная, гордая, готовая наряжаться. Аромат затопил весь дом, густой, сказочный, праздничный! Такой, какого нет в городской квартире.
– Вот нет там такого воздуха, ну?! – басил дядька, а папа-ато кивал, расставляя коробки по цветам и размерам игрушек в них. К этому делу ато подходил очень чётко, все украшения для ёлки рассортированы, все по стилю и размеру! И каждый год добавлялось что-то новое! Конечно, шарики цветные неизменно бились, когда детям не запрещено носиться и орать, ведь ушибы и даже порезы от тонкого цветного стекла зарастают махом! То, что было бы совсем плохо для маленьких людей, для нелюдей – так, досада!
– Вот нет такого, скажи?! – не отставал дядька, и уже хлопал пробкой, а мама несла с кухни противень с мелко нарезанным пирогом. Альматие топала за ней с бокалами и большущей колой.
– Нету, согласен, – говорил ато и прищурившись, вешал первую игрушку – толстенький красный, в блёсточках шар. Все вопили и хлопали. Дядька щедро лил по бокалам шампанское, Миариз весело обливая пол и ёлку, как и его отец, одаривал братьев и сестёр пенной колой. Мама смеялась и просила быть осторожней, не наступать в лужи, а она потом вытрет.
Вдруг все лица становились торжественными, бокалы поднимались повыше. Ато тихо, своим красивым голосом говорил:
– Дорогие мои, вот и снова мы с вами в этом доме… спасибо за этот год, спасибо, что мы все здесь!
И все молчали, взрослые с ноткой грусти, дети перенимая их грусть. Они понимали, неосознанно, подспудно – это о том, что опять все выжили, никого не забрали те…
– Ну, дерябнем за Рождество! – разрушал молчание дядька-нейё, и со смешным приседом, вливал в себя весь бокал целиком. Фырчал, утирая пену, все смеялись. Настоящий праздник наступал для семьи здесь, на даче и в Рождество. Да, все уже получили подарки, и ёлка там, в городе, тоже была… но это было так, репетицией. Истинное торжество всё равно было только тут! Подальше от людей, где можно говорить на своём языке, называть друг друга своими именами.