— Ты — никогда, — тряхнула головой Иза. — Слишком уж ты безответственный человек.
Думала она при этом другое: «Нет в тебе того чувства ответственности, какое есть у Антала». И сама себя ненавидела, что до сих пор все и вся сравнивает с Анталом.
Домокош — у него не было определенных часов работы и, случалось, писать он садился в кафе напротив дома Изы — пообещал проследить, что за таинственные дела бывают у старой в часы между приходом Терезы и обедом, в часы, о которых она ни за что не хочет рассказывать. «Гуляла», — был обычный ответ, когда ее спрашивали об этом; в это трудно было поверить, тем более что старая уходила из дому каждый день, в любую, даже совсем для прогулок не подходящую погоду.
Иза лишь глаза широко раскрыла, когда Домокош сообщил ей: старая целыми часами катается на трамвае.
Садится она перед домом на шестерку, доезжает до площади Москвы, пересаживается там на пятьдесят девятый, едет на нем до конечной, потом обратно, перебирается на другую линию — и так часами, от одной конечной станции до другой. Домокош и сам был смущен, рассказывая об этом; растерянность и тревога владели им все время, пока он ездил за старой по городу, стараясь держаться от нее на почтительном расстоянии, хотя у той и в мыслях не было его замечать, она вообще не смотрела вокруг, ни в трамвае, ни на остановках. С пустой сеткой на локте, с неподвижным лицом, она ни с кем не разговаривала по пути, лишь смотрела, пристально и углубленно, на бегущий за окном город, словно пыталась на что-то ответ получить у домов, у незнакомых, улиц и площадей.
— Невинное развлечение, вот и все, — сказал Домокош, скорее чтобы утешить Изу, встревоженную и опечаленную его рассказом. — Человек знакомится с городом. Радоваться этому надо.
Но Иза радоваться не могла: она не понимала поведения матери. Та никогда не говорила ей о своих путешествиях, словно скрывая свою причастность к какой-то мистерии; впрочем, теперь она вообще почти ничего ей не говорила. Терезу тишина в доме делала угрюмой и ворчливой: Тереза признавала или дружбу, или войну, а эта странная ситуация, стремление уклониться от общения, эти исчезновения неизвестно куда ей ох как не нравились. У Изы начался отпуск, уже были сняты три комнаты в Зебегени, и тут старая заявила, что передумала ехать, она останется в городе, новая обстановка ее только утомит. Два дня Иза уговаривала мать ехать с ними, потом смирилась; хотя ей и не по себе было, что мать почему-то предпочитает одиночество ее обществу, однако и стыд, и тревога не шли в сравнение с тем облегчением, которое она ощутила! Две недели у Дуная! Две недели свободы!
Из Зебегени она ежедневно звонила домой — и ежедневно слышала от матери одно и то же: спасибо, все хорошо, здоровье в порядке. Тереза тоже получила отпуск, старая сама убирала квартиру, готовила себе еду. Когда Иза вернулась, мать выглядела немного похудевшей, но спокойной. Она похвалила загар и свежий вид дочери — и тут же ушла к себе. Было воскресное утро, Иза полна была впечатлений, ей и в самом деле хотелось поговорить, она чувствовала себя отдохнувшей, напоенной солнцем. Отодвинув в сторону почту, она вошла к матери.
Старая готовилась уходить. Она сказала, что выслушает дочь как-нибудь попозже, а теперь ей надо идти. Иза слушала ее и не верила своим ушам. Мать взяла пустую сетку, попрощалась и вышла. Иза, опираясь на подоконник, растерянно смотрела вниз. Жары и духоты уже не было. Мать вышла из подъезда; теперь она не боялась машин так панически: во всяком случае, перешла она узкую полоску мостовой, до островка остановки, без посторонней помощи — и села на шестерку.
3. Вода
I
Продавец газет издали махал свежими номерами «Популярной физики» и «Лудаша Мати».
Сунув руку в карман, Антал нашарил мелочь. Свои газеты, медицинские журналы он выписывал на адрес клиники, юмористические журналы не любил; Антал был человек тихий и довольно замкнутый, шутка еще могла развеселить его, но изобилие шуток и острот наводило на него тоску; однако у него язык не поворачивался отказаться от услуг газетчика, который явно считал его правопреемником старого Сёча; во всяком случае, завидев в первый раз, как Антал снова открывает своим ключом ворота дома с драконьей пастью на водосточном желобе, он замахал ему со своего угла, потрясая любимыми изданиями старика, с таким восторгом, словно не Антал, а сам воскресший, да к тому же помолодевший Винце возился там с засовом.