Кардинал сделал движение, которое выдавало то ли большое напряжение, то ли нетерпение; верховный судья не понял и продолжал:
«Иудеи древности и современные иудеи обнаруживают среди характерных черт, которыми они отличаются от других народов, одну основополагающую черту. Это инстинктивная и непоколебимая вера в свое национальное будущее, вера в то, что вопреки всем несчастьям когда-нибудь события повернутся к добру и повернутся окончательно, и это тем более замечательно, что их история со времен победоносной войны с Моавом и Амаликом и после короткой эпохи блеска при Давиде и Соломоне почти непрерывно состояла из цепи национальных катастроф. Их государство подпадало то под господство одних чужеземцев, то под господство других, дважды они пережили принудительные переселения, и оба раза они преодолели их; и после того как их государственность окончательно была уничтожена Титом, все средние века вплоть до настоящего времени они вели незащищенное, всегда находящееся под угрозой существование на пороге других народов. Их воля к жизни преодолела все. Это было бы невозможно без опоры на безграничную веру, и, по крайней мере, у древних иудеев, это вера исходила из уверенности, что они являются избранным народом — народом самого Иеговы, который их самих, из-за их непослушания, подвергает испытаниям, но не допустит их гибели и в конце испытаний через своих пророков обещает им прощение и славный подъем над их, а значит и над его собственными врагами. При этом не имеет значения, рассматривать ли их идеологию как причину их поведения, или их поведение как результат внешних обстоятельств, например, их концентрацию в гетто. Удивительно при этом то, что эта вера в обещания Иеговы, которая предполагает заранее определенный ход событий и практически исключает свободное участие в нем человека, не привела к фатализму».
«Ах, — сказал кардинал, — то же самое относится к католическому вероучению и к исламу тоже, хотя ислам впервые выдумал идею фатализма. В исламе тоже считается хорошим делом в поведении следовать заповедям Бога, и хорошее поведение вознаграждается, а непослушание считается грехом, за которым следует наказание. Однако это предполагает свободу воли и ответственность самого человека. При этом непонятное заключается в том, что это противоречие, логически неразрешимое, в действительности всеми людьми воспринимается без труда. Гете сказал, что можно себя чувствовать связанным только на один миг, чтобы в следующий миг чувствовать себя свободным, и чувствовать себя на один миг свободным, чтобы в следующий чувствовать себя связанным. Мы, люди, видим противоречие только теоретически, а практически мы не принимаем его во внимание. Для критического мышления синтез невозможен, и только мистерия может его создать».
Теперь верховный судья проявил некоторое нетерпение.
«Скорее всего, — сказал он с миной судьи, который старается сгладить остроту спора между слишком долго дискутирующими партиями за свое понимание вещей, — скорее всего, произойдет так, что даже наши самые свободные волеизъявления будут служить для исполнения воли Бога, о чем и молился Господь на Масличной горе: «Не как Я хочу, но как Ты», что означает одно и то же. Короче говоря, предсказанное обусловлено поведением того, о судьбе которого идет речь. В иудейском народе, во всяком случае, жило и страстное желание, и чувство обязанности, когда речь шла о борьбе за дело, которое одновременно было собственным национальным спасением и волей Иеговы. Враги нации были также, или прежде всего также, врагами единственного правомочного господина нации, а именно Бога, и таким образом к вере в Бога примешивалась квазисолдатская верность ему, Богу, как прокуратору. Это придавало при сопротивлении стойкость, которой не было в истории ни у одного другого народа. Мы можем считать, что именно в высших точках иудейского сопротивления теократическая мысль была самой важной; и доказательством этого является образ, который известен нам как высший символ национальной борьбы иудеев, — так что возвращаюсь собственно к теме».